чтоб купить ситчику — двери занавесить, чтоб из кухни не так пахло, да и за занавеской не все будет видно моим квартирантам, а то следят за каждым шагом, как за вором. Сказала, что пол красить передумала, вернее, отложила до тепла — поинтересовалась у Нины: ткут ли у них в деревне половики? Мне бы полоски две, на середину. Она сказала, что сегодня как раз поедет к родителям, все и узнает, может, и привезет чего, и тут же, как бы спохватившись, сообщила, что в Горпромсоюзе только что закончилась ревизия, списали один стол и несколько стульев, мол, если нужны, то можно взять — хоть на первое время. Я обрадовалась.
Теперь у нас с Витей есть все! Почти все! Нет только главного — самого Вити. Я проглотила закипевшие слезы, поблагодарила Нину за участие. Она отмахнулась, сказала, что Артур — конновозчик — так называемую мебель привезет сегодня же, как освободится, а я вернусь от своих из деревни и, думаю, тоже кое-чем порадую маленько.
Я еще забыла рассказать, что, когда мы с мужем вернулись с войны, мама настояла, чтобы мы, не откладывая надолго, съездили бы в Лысьву, навестили бы мою крестную и наказала, чтоб мы, когда войдем, непременно поклонились бы ей в ноги — не переломитесь, а куме будет приятно.
Явились мы тогда к Серафиме Андреевне, замешкались у порога. А она была столь проницательна — сразу почувствовала наше замешательство и громко, с улыбкой воскликнула, мол, кума, небось, на колени пасть велела?! Обняла нас, поочередно расцеловала и велела проходить.
Мы прогостили тогда у них три дня. Алексей Ефимович — муж моей крестной — быстро с моим молодым мужем сошлись, шумно разговаривали, смеялись, про охоту разговаривали, на прощанье крестный подарил моему мужу свое ружье — на память, сказал, что может, и пригодится. Серафима Андреевна поставила перед нами два ведра: одно с мукой, другое с картошкой, зеленый эмалированный чайник, две чашки суповые, две тарелки — тоже эмалированные — там завод местный выпускал, пару простыней дала, новое нижнее белье Алексея Ефимовича, две пары носок да пять метров марли с придачей — метров десять нешироких кружавчиков, мол, пришьешь, и получатся шторочки на окна — на первое время…
Здесь, пожалуй, самое время пояснить, почему меня многие в семье, да и знакомые называют Милей. Когда я появилась на свет, мама решила пригласить в крестные образованную и красивую дочь всеми уважаемой в ту пору соседки Ульяны Клементьевны Коняевой. Папа, отдохнув после дежурства, принял стаканчик зеленого вина — в честь прибыли в семействе и за здравие, пообедал, надел на себя все выходное и отправился сначала в ЗАГС — там получил на меня метрическую запись, написанную красивым почерком и заверенную круглой печатью. Затем зашел в железнодорожный магазин и выкупил полагающуюся на новорожденную мануфактуру — по десять метров полотна и фланели. Вышел из магазина, поставил возле ноги сумку, убрал документ во внутренний карман, свернув цигарку, закурил и пошел в контору участка, где работала моя будущая крестная. Войдя в служебное помещение, снял форменную фуражку с перекрещенными молоточками над лаковым козырьком, пригладил волосы, сказал: «Доброго здоровья!» — и, приблизившись к столу молодой соседки, молвил:
— Серафима Андреевна, баба моя просила тебя к нам зайти.
— Зачем же понадобилась я Пелагии Андреевне? — поинтересовалась она.
— Приди, раз просит. Сделай милость.
После обеда зашла к нам Серафима Андреевна, как всегда, хорошо одетая, поздоровалась и, будто не понимая, зачем ее звали, подошла к маме, справилась о здоровье.
А мама того и ждала:
— Серафима Андреевна! Окрести, пожалуйста, не откажи! Дочку Бог дал.
— Почему не предупредили? Мне же приготовить все нужно.
— Да все приготовлено. Не откажи, сноси, окрести.
Серафима Андреевна головой повела на младенца, на меня, значит, взглянула, с мамой ласковым взглядом встретилась и тут же спросила настороженно:
— А какое имя дали? Как назвали девочку? Может, Анной или Марией?
Папа взял кисет, спички и вышел из избы, а мама отчего-то виновато призналась, что отец записал Марией, значит, Мария и будет…
— Не пойду крестить! — неожиданно рассердилась Серафима Андреевна. — Марьи да Иваны — грибы поганы!.. — Походила туда-сюда, снова к кровати подошла, подумала.
А мама опять:
— Окрести девчонку, голубушка! Не оставаться же ей некрещеной. Сходи, окрести, пожалуйста!
— Ну, ладно, — милостиво согласилась Серафима Андреевна. — Тогда хоть Милей ее зовите. Только не Марией.
Так и пошло, Миля да Миля, и в семье все звали Милей. Но не папа! Он всю жизнь, до последнего часу иначе, как Марией меня не называл, хоть выпивши, хоть больной — Мария! — и все тут.
Когда я поступила в техникум, то иногда ходила к крестной в гости. Там меня угощали, одаривали чем-нибудь, а она непременно всякий раз пересказывала мне отрывки из романа «Воскресение», где говорилось о Катюше Масловой, и после со значением напутствовала: «Милечка! Учись прилежно, веди себя скромно. Видишь, как все может произойти в жизни. Освоишься с учебой — тогда я дам тебе почитать эту поучительную книгу».
Серафима Андреевна была человеком удивительным: любила театр и церковь, читала книги и газеты, следила за политикой, иногда с гордостью вспоминала, что в молодости читала романы на французском. А однажды призналась мне, что теперь я стала ей еще ближе и дороже… Много они значили в моей и нашей жизни, и я часто их вспоминаю.
* * *
Витя приехал из Сибири в середине марта. Я уже правдами и неправдами перебралась в отдельное жилье — квартиранты со скрипом, как говорится, но освободили флигель, где-то сняли половину дома, я не интересовалась где, однако их дочь Тая, начавшая преподавать в музыкальной школе, при встрече всегда здоровалась, с улыбкой и смущением то расскажет про школу, то об отце, который давно уж «не просыхает», и разойдемся — она не приглашает заходить к ним, я тоже.
Однажды, когда спешила на обед, а мне еще непременно надо зайти к нашим: Калерия заболела тяжело — ее попроведовать, узнать, что врачи говорят, ключ взять — оставляла на всякий случай — вдруг… Забегаю по скрипучей лесенке наверх, в большую комнату и вижу: возле кровати, на которой лежит больная моя сестра, сидит Витя! Мой Витя! Какое-то краткое время пережила я грустную радость, что вернулся мой долгожданный муж, обнялась с ним накоротке, над сестрой склонилась, спрашиваю о самочувствии. А она кивнула на табуретку, мол, посиди, и стала говорить о том, какой хороший человек — мой Витя, вот из Сибири, из такой
