дали, привез ей брусники, такой вкусной, такой приятной. Она поела немножко и вроде даже полегчало маленько. «Спасибо, Витя, — сказала она, погладив его руку. — Спасибо! Ты на обед? — обратилась она ко мне. Я кивнула. — Ну, тогда идите: у тебя перерыв, Витя с дороги. Идите к себе, а вечером заходите посидеть…» — и отвернулась к заборке, прикрыла глаза.
Петр стоял неподвижно у окна, смотрел на что-то или на кого-то, может, думал, переживал, к разговору прислушивался. Мама передала мне маленького Толика, мол, подержи, а я молоко из загнеты достану, налью в пузырек и ключ отдам… Толик, сын Калерии, то бессмысленно улыбался ротиком, то зевал и все причмокивал губами, собрав их в трубочку, кряхтел — захотел есть. Я походила с ним по комнате, похлопывая по спине, когда появилась мама с бутылочкой, полной теплого молока, на горлышко которой надета оранжевая, рассосанная уже соска, молча взяла ребенка на руки, глазами показала на стол, где лежал ключ, начала кормить внучка, а мы с Витей отправились домой.
Пока мы не переживали бурной радости встречи, что снова вместе. Когда разогрелась овсяная каша — поели, попили чай с медом, который нам недавно выписали в Горпромсоюзе — отоварили талоны на сахар. Я заспешила на работу, не чувствуя, чтоб меня удерживали, посмотрела на Витю с улыбкой, ожидая ответной, он кивнул и стал приглядываться к жилью: подушки на кровати пощупал, в окна поочередно посмотрел, половичок поправил. И все-таки с работы я очень спешила, не шла, летела, даже к нашим не забежала, решила, что поужинаем и вместе сходим. Витя крепко спал, однако заслышав, как скрипнула и притворилась дверь в избу, вскинул голову, утер губы и сел, как бы виновато улыбнулся:
— А я вот «придавил», да так крепко! Не собирался спать, лежал сначала, смотрел, представлял, думал… и не заметил, как уснул.
Витя не спрашивал, как я тут без него, не рассказывал о себе, о родственниках, и от этого я не знала, как мне себя вести, что делать, чем заниматься. И когда он перед небольшим, на ножке, зеркалом начал причесываться, признался, что так давно уже не был в бане… Хорошо бы лишнюю грязь с себя смыть. «Наши баню не топили, не знаешь?» — спросил как бы между прочим.
— А разве обязательно?.. Можно и в городскую. Работает ежедневно, с семи утра до одиннадцати вечера… Давай? Я белье быстренько приготовлю, все соберу, и ты вымоешься — там не выстынет, и мойся хоть сколько, и в парную сходишь, и отмоешь себя, где все моются. Тазов всем хватает, воды горячей и холодной тоже. На сколько духу хватит, столько и будешь тешить свое усталое тело в теплой благодати.
Все положила: новое нижнее белье, носки, рубашку-косоворотку, которую сшили мне в артели как бы по заказу, из черного сатина, с белыми пуговками, и брюки сшили тоже в нашей мастерской, вернее, я из готовых выбрала, не очень дорогие, но славные, темно-синие — подошли бы только. И полотенце, и мыло с мочалкой, и расческу чистую, и носовой платок. Все завернула в «кальку» — от Анатолия еще осталась бумага для копирования, почти целый рулон. Я его прибрала и употребляла в крайних случаях, иногда вместо скатерти, а тут вот тоже к делу. Пакет определила в сетку и отправила супруга в баню. Уж в дверях спросила, есть ли деньги на билет, а может, пострижешься? — парикмахерская там есть тоже.
Долгонько не было моего Вити. Я начистила и поставила варить картошку, думаю, сделаю вареники — муку, три килограмма, недавно получила, тесто приготовила быстро, картошка варится. Сварила десяток и унесла — Калерия, может, поест… Остальные оставила на разделочной доске, прикрыла полотенчиком и воду оставила на плите, чтоб наготове горячая была и быстрее все было готово. Делаю, спешу, верю и не верю, что Витя приехал. Не было дня, чтоб о нем не думала, а думала все с тревогой, все переживала про себя. Маме соврала, что получила два коротеньких письма, что скоро приедет…
Сестра моя бедная к еде даже не притронулась — ей все хуже и хуже делалось. А Толик — милое существо, ел, спал, справлял всякие дела, затихал, когда брали на руки, кряхтел и даже плакал, когда укладывали в зыбку и качали…
Поплакали мы с мамой, подержала я маленько месячного Толика на руках и заспешила домой, заверив сестру, что, может, даже и сегодня еще зайдем вместе с Витей, а сейчас он ушел в баню, а у меня печка топится. И только я подживила в печке огонь, поставила «на дырку» чугунок — забулькала вода, — явился мой Витя, свежий, хороший, молодой, и усталости на лице как не бывало.
Долго, под разговоры, ужинали, потом я пока прибрала все со стола, он посидел за компанию, и все — дня как не было. Заперла я в сенки и в избу двери, там на деревянную задвижку, в избе — на кованый крючок, задернула подшторники, и, когда улеглась в постель, Витя придвинул меня к себе и сказал вдруг:
— А ты меня сегодня в слезу вогнала!.. — Я в недоумении повернулась к нему. — Открыл я, значит, свою «кабинку» — этот узкий, как в детских садиках, шкафчик, разобрал белье, одеваюсь и тут носки увидел! Я же их и в детдоме-то никогда не носил… А они — глаженые, аккуратно сложенные, даже подумал: надевать не надевать — больно новые да так сложенные!.. А уж когда носовой платок обнаружил, да тоже глаженый!.. Тут из моего глаза и покатились слезы горючие одна за другой. Засунул голову поглубже в тот ящик, будто ищу чего или достаю, а сам шмыгаю носом да утираю слезы свои непрошенные…
* * *
Двадцать третьего марта, перед обедом, Калерия умерла… На двадцать седьмом году от роду, оставив тридцати восьмидневного сыночка. Мы тихо стояли у постели умирающей молодой женщины, и, казалось, она даже слышала наш тихий плач — из-под сомкнутых век еще выкатились несколько слез, а сказать что-то или спросить, видимо, сил у нее на это уже не было.
Мама плакала тихо и мало, часто принимала лекарство, то капала в стакан, как когда-то говаривала, мол пятнадцать да одну долгонькую, пыталась хлопотать на кухне, но то я, то Клава, пришедшая из Архиповки, наша старшая сестра, то Тася оттесняли маму, велели лежать. Да разве улежишь, когда такое горе? На другой день я шла в клуб металлургов заказывать духовой оркестр для похорон. Был выходной день, весенне-яркий,
