будь так же молода душой, как май! Пусть все твои дни будут прекрасны и не омрачены тоской!
Целую! Виктор».
И еще продолжение, уже в стихах:
Цвети, как май!
Будь вечно юна!
Мечтай и в мыслях вспоминай
Дни прошлые… (души порывы)
Их никогда не забывай!
Люби и будь любима,
Надежду в счастье не теряй!
30. IV.46 г.
И роспись. Неповторимая и, пожалуй, невоспроизводимая.
Я думаю: это проба росписи, когда ему понадобится подписывать не только заявления на дрова, на зарплату, но и издательские договоры и многое, многое другое. Впереди же жизнь, да не простая, а творческая — через несколько лет у Виктора Петровича Астафьева выйдет первая книга «До будущей весны», — и это будет начало, и он, набирая силы и опыт, будет создавать новые произведения, будут и будут выходить книги, и не только в Союзе, но и за рубежом.
Пока же до этого далеко, хотя жизнь и не стоит на месте, а я речь завела с того, что представляла из себя та роспись его под праздничным, красивым по форме и содержанию, как говорится, обращением — поздравлением ко мне. Тут я замечу, тоже забегая вперед, что отец Виктора Петровича, Петр Павлович, малограмотный, но горячо желавший выбиться в начальство, для начала пусть хоть какое, подписывая какие-то нужные бумаги и письма свои, тоже так расписывался, что сын его, Виктор Петрович, много раз изумлялся этакому художеству и всякий раз заключал: «Папа! Тебе только на кредитках расписываться! Уж больно ты здорово это изображаешь!..»
Я скоро поняла, что забеременела, дождалась следующего срока и убедилась в этом окончательно. Тут уж было над чем задуматься, но где-то в далеких мыслях, вернувшись с войны, насмотревшись на усталых от войны, от нужды, от полуголодной жизни людей, которые и себе, и другим уже в тягость, для себя решила: я — здоровая женщина, рожу детей, двух, трех — сколько будет, но не столько все-таки, сколько было нас у родителей, сестер и братьев. Подниму их, поставлю на ноги и буду жить лет до шестидесяти, пока буду в силе содержать дом и семью, буду способна обихаживать себя, а дальше уж сама постараюсь не задержаться на этом свете, пусть прекрасном и неповторимом, и, понимая, что жизнь у человека единственная, избавлю от неизбежной необходимости ближних, чтоб они не возились со мной, старой и немощной, укорачивая свои красивые и радостные дни и годы. Ведь многие, большинство, если не все, переживали трудности и послевоенные лишения, живя надеждой на лучшее, что не всегда так будет и что моим будущим детям будет жить легче и интересней. А сама себя все же много раз в ту пору я ловила на мысли, что пока я живу на белом свете, еще не верю, что умру.
Жили мы с Витей, стойко переживали нужду, радовались малым радостям, не унывали, можно сказать, потому что, к примеру, однажды сходили в кино и у нас на другой день не на что было выкупить хлеб по карточкам. Ничего, пережили и это, почитали перед сном газетки и уснули, а проснулись — молодые, бодрые, только бы не проговориться об этом маме: она-то так никогда бы не поступила… Время не стояло на месте. Дни часто были похожи один на другой. Как встречали мы приближающийся новый, 1947, год — не помню. Наверно, незаметно, буднично. Витя уже перешел работать в артель «Металлист» — там тоже давали хорошую норму на хлеб и, вообще, продовольственные карточки были, по-моему, чуть повесомей, а поскольку эта артель тоже входила в местную промышленность, то иногда случалась какая-нибудь, пусть и незначительная, но помощь. Выписали однажды старого железа и гвоздей — крыша сильно протекала, там же припаяли новое дно к проносившейся кастрюле, и она нам долго служила верой и правдой, да мало ли…
В декретный отпуск я вышла с опозданием, все не выписывали больничный, все как бы у них, в женской консультации, не совпадали сроки с моими. Отгуляла я восемь дней. За это время самолично выстежила детское одеяло: ваты выписали в «Швейнике», а сатину по три метра на карточку выкупила в магазине. Маленько белого лоскута дали в цехе массового пошива. Одним словом, я изготовилась к появлению первенца и одиннадцатого марта тысяча девятьсот сорок седьмого года благополучно разрешилась дочкой, названной по настоянию отца Лидочкой.
Недолго прожила наша доченька на белом свете, умерла от диспепсии, только-только достигнув, даже маленько не дожив до полугодика. Зима была холодная, весна тоже выдалась ненастная в тот год, а я же и зимой и летом — все одним цветом, все в шинели своей неизменной, хотя как неизменной — выносилась она от постоянного ею пользования. Я застудила груди, мастит не проходил сам собой, хотя и грелась, и мазями пользовалась — не помогало, пришлось оперироваться, и мы с дочкой двадцать четвертого августа угодили в больницу. А вскоре после того, как появилась на свет наша первая дочка, Виктор Петрович, не знаю зачем, вызвал из Сибири свою неродную бабушку, Марию Егоровну Астафьеву — мачеху отца Виктора Петровича, но довольно еще молодую — лет пятидесяти. И приехала она, Мария Егоровна, чистоплотная, своенравная, любила, чтоб за нею ухаживали, сама же в домашних делах не усердствовала и только, странное дело, теперь уж давно и прошлое, но все чего-то постанывала, куталась в шаль и все следила — подглядывала, как и что я делаю, как содержу Витю, и при всем при этом, если наблюдала, что Витя ко мне хорошо, даже иногда ласково относится, прекращала разговаривать со мной вообще и вдруг заискивала перед Витей. А я ей только ноги не мыла. И все не так, все не по ее. Главная же причина в том была — наша бедность, как я потом поняла.
Однажды оставила на женщин-матерей, у которых тоже болели дети, свою Лидочку, несколько раз умоляла их, чтоб хоть которая, хоть маленько дала ей поесть, чтоб хоть немножко грудного молочка она поела… Но нет. У всех отощавших матерей молочка не лишка. Витя дважды приносил в больницу самодельные конфеты, купленные на базаре, и когда их опустишь в молоко, то оно делалось либо голубым, либо розовым — в зависимости от цвета тех конфет. С них и началась эта жестокая диспепсия у девочки — в больнице их запретили ей давать. Утром на обходе врач, прежде чем осмотреть ребенка, напоминала, что нужно сдать хлебные и продовольственные
