карточки, иначе выпишут… А на работе меня заменяла женщина «с воли», которая только ради карточек и устроилась временно на работу… Однажды Виктор Петрович в мазутной одежде, сам чумазый, явился в горком партии и прямиком к секретарю. Тот поначалу возмутился: почему без разрешения вошли? Почему в таком виде? А Витя, устремив прямо на него свой единственный зрячий глаз, приблизился к столу и спросил:
— Моя жена, добровольно уходившая на войну пятой из семьи… она — член партии!.. Она заслужила у своей партии двести граммов хлеба в сутки? Ее грозятся выписать из больницы с больным ребенком на руках только потому, что она не может сдать хлебную карточку, которую получает другой человек, ее заменяющий на работе! Заслужила или нет? — я спрашиваю…
Тот начал было пояснять, мол, если жена — член партии, то должна понимать трудность момента в жизни страны и тут только заметил, как муж уже сжимает побелевшими пальцами тяжелую, мраморную чернильницу…
— Вы присаживайтесь. Вы поймите… Мы постараемся что-нибудь придумать для вашей жены.
Виктор Петрович саданул дверью кабинета секретаря, явился в цех в таком состоянии и виде, что рабочие начали отпаивать его водой, успокаивать, проклинать начальство…
На другой день я неожиданно пришла домой — вымыть голову да узнать, может, удалось на рынке купить сахарку?.. В этот раз со мной не разговаривали уж ни тот, ни другая. Я молча налила теплого чаю, попила и увидела, что даже в зыбке вся постелька перевернута вверх дном. Прямо как в стихотворении про жаворонка: «Гнездо вверх дном, птенцы запаханы!.. Вспорхнул и канул в небосвод. Надрывно охает и ахает, а люди думают — поет!»
Так и я… Ничего не спросив, ничего не сказав, отправилась обратно в больницу, к беззащитной, бесконечно дорогой и жестоко страдающей дочке. Лежит она на кровати и все пытается угадать соской, снятой с бутылки, в голодный ротик… Взяла ее на руки, потеребила свои пустые груди и, крепко прижав ее к себе, стала ходить по палате, поднесла к широко разросшемуся цветку с зелеными листочками, она даже ручку поднимает, дотянуться пытается, но силы, даже самой малой, в ней уже не осталось от истощения… Будь бы у меня чего предложить женщинам-матерям, чтоб они, хоть которая-то, покормили бы девочку, один только разик в день, один-единственный, но мне нечем было с ними рассчитаться за несколько глоточков молока и тем подживить жизнь в девочке, а может, и продлить…
Лидочка умерла уже ближе к ночи второго сентября тысяча девятьсот сорок седьмого года… Витя увидел — видно, стоял перед окном палаты, — как я уронила голову на постель и еще чувствовала обнявшими руками, слабенькое, остатное ее тепло… Сестра сходила за дежурным врачом, та приоткрыла уже завянувшие веки ребенка, посмотрела на ноготки, быстро, прямо на глазах начавшие темнеть, ненадолго приложила к груди Лидочки вытащенную из кармана халата трубку-стетоскоп, послушала, выпрямилась, мгновение еще посмотрела на мертвую девочку и молвила: «Сочувствую… Через два часа можете брать домой… или переправим в морг…» — и ушла.
Когда Витя нес уже неживую дочку по ночному городу, еще чувствовал, говорит, тепло, устоявшееся под шейкой… А в избушке по радио, из привычной в те времена черной тарелки-репродуктора доносилась какая-то печальная музыка… Мария Егоровна тут же засобиралась к нашим, мол, че мне теперь тут делать? Мешать только…
На другой день Витя с Васей, моим братом, отправились копать могилку и по пути должны были зайти к моему дяде, Сергею Андреевичу, грамотному человеку и хорошему столяру, чтоб к вечеру сколотил гробик. Я то плакала, то только вздыхала и шила платьице, чтоб одеть в него Лидочку и в нем отпустить от себя родное дитя в мир иной, шила капорок, отделав оборочки кружевцем, на подушку-думку, из ее же зыбки, надела новенькую наволочку, сшитую из ненадеванного головного платка. Витя сходил и показал в магазине свидетельство о смерти дочки, ему продали белого полотна, синего сатина — обить гробик, маленькие, самые маленькие пинетки, больше похожие на носочки, и еще дали десять метров голубой неширокой ленты. Сергей Андреевич довольно скоро изготовил гробик и уже у нас дома обил его сатином, и стружки сохранил, мол, вместо подстилки, матрасика — всегда так делают, и принес два новых вафельных полотенца. Я успела сделать несколько цветочков-розочек из тонкой курительной бумаги, вырезала из тетрадной корочки листочки, папа нашел где-то у себя медную проволоку, я соединила цветочки и надела на головушку Лидочки, поверх капорочка как венок.
Азарий узнал о нашем горе, убедился, что все уже почти готово, сходил за фотографом. Гуссис — по фамилии, они оба, муж и жена, занимались фотографией, ходили по заказу по домам. Лидочку тоже сфотографировали и до сих пор невозможно без горьких чувств смотреть на ту фотографию, на дочку, перед которой мы уж столько лет, сколько прошло со дня ее смерти, так и живем с виной в сердце, что не уберегли… не спасли, уморили голодом…
Какое это горькое горе и чувство — родительское бессилие, тяжелое, жестокое, совершенно немилосердное. Мой младший брат, добрый и уже несчастный, часто летними днями держал, бывало, Лидочку, свою племянницу, на руках. Усядется с нею на крыльце, в тень, похлопывая одной рукой, а другою листает страницу за страницей — читает. Он очень много читал, иной раз спросишь, чего он читает? А он виновато, скорее застенчиво, улыбнется и то скажет название книги, то покажет обложку и тут же успокоит, мол, за нее не беспокойся, я же с нею не только сижу, мы и погуляем — шаги меряем от угла до угла дома, или по бороздам, меж зеленой ботвы моркови, к тополям вон ходим. Ты не беспокойся. Она у вас такая тихая, спокойная. Мне нисколько с ней не трудно…
Когда Лидочка умерла, Вася чаще стал жаловаться на головную боль. У него, когда он работал на строительстве дома в Новом городе — штукатурил, красил, — однажды голова закружилась, он упал с лесов, долго был без сознания. А потом врачи осмотрели, признали сотрясение головного мозга, мол, нужен покой, обязательно нужно больше лежать, отдыхать, а в больницу не обязательно его класть, можно и дома, только очень следить нужно, чтоб не нервничал, ничего не делал в наклон — больше, как можно больше покоя. А книги пусть читает, раз грамотный, раз нравится, может, и на поправку пойдет быстрее.
Я начну, бывало, прибираться в своей избушке и то погремушку найду — приносили знакомые, часто заходили с работы попроведать, то ложечку чайную,
