де Шамбо. Посреди ночи внезапно послышались французские ругательства, которые мог отпускать только он. Утром он нам рассказал, что около полуночи его разбудил некий господин, без церемоний улегшийся на свободную часть двуспальной кровати, на которой он спал. Рассерженный этим вторжением, он тут же соскочил с кровати с другой стороны и провел ночь на стуле, слушая храп своего соседа, которого его гнев нисколько не беспокоил. Его злоключения стали предметом всеобщих насмешек. Когда вечером мы добрались до Олбани, ему отвели маленькую комнатку для него одного; это его утешило.
VI
Город Олбани, столица графства, за два года до того был почти дотла сожжен неграми, устроившими заговор. Рабство в штате Нью-Йорк тогда еще было отменено только для детей, которые родятся в 1794 году и позже, по достижении ими двадцати лет. Эта очень разумная мера, с одной стороны, обязывала владельцев рабов вырастить и воспитать их, а с другой стороны, давала рабу время своим трудом возместить хозяину затраты на свое воспитание. Один из этих чернокожих, большой негодяй, прежде надеялся, что решение законодателей даст ему свободу без всяких условий, и теперь решил отомстить. Он собрал еще несколько таких же мерзавцев, и они порешили в назначенный день поджечь город, который в то время был по большей части выстроен из дерева. Этот ужасный план удался даже больше, чем они надеялись. Огонь занялся сразу в двадцати местах. Дома, склады, товары — все сгорело, несмотря на рвение жителей, во главе которых трудился старый генерал Скайлер со всем своим семейством. Маленькая негритянка двенадцати лет была арестована в тот момент, когда поджигала склад соломы при конюшне своего хозяина. Она назвала имена сообщников. Назавтра суд собрался на еще дымящихся развалинах того здания, где он обычно заседал, и приговорил чернокожего главаря и шестерых из его сообщников к повешению, что и было приведено в исполнение немедленно.
Семейства Ренсселер и Скайлер совершили подвиги просвещенной благотворительности, подавая пример в восстановлении разрушенного. Из Нью-Йорка пришли обозы с товарами, кирпичом, мебелью, и красивый новый город восстал из пепла старого. Поднялись каменные, а по большей части кирпичные дома, крытые цинковым и железным листом, и, когда мы приехали в Олбани, от пожара уже не оставалось никакого следа.
Дома генерала Скайлера и его зятя Ренсселера, оба стоявшие особняком и окруженные садами, не пострадали. Там мы нашли прием столь же лестный, сколь и доброжелательный. Генерал Скайлер, увидев меня, сказал: «Ну вот, теперь у меня будет шестая дочь». Он входил во все наши планы, желания и интересы. Как и все его домочадцы, он прекрасно говорил по-французски. Здесь уместно будет рассказать об этом семействе или, вернее, о семействе его зятя, которое занимало важное положение в графстве Олбани, населенном первоначально голландцами.
Когда Вильгельм III еще не взошел узурпатором на трон Англии, а был только принцем Оранским и штатгальтером Голландии, голландские поселенцы поднялись по реке Северной, или Гудзон, и обосновались при впадении в нее ее притока Мохок на прекрасной равнине — flats, — которая простирается от Олбани до Халф Мун Пойнт, места, где сливаются две реки. Юный паж Вильгельма по имени Ренсселер, из благородной семьи, проживавшей в Гельдре, сумел заслужить благосклонность своего господина. Однажды, прислуживая принцу за столом, он сказал ему, что видел сон. Вильгельм захотел узнать его содержание, и Ренсселер рассказал, что видел во сне, как шел за принцем, неся шлейф его королевской мантии, когда того короновали английским королем. На это принц Оранский ответил, что если такова будет его судьба, то паж сможет попросить его о любой милости с уверенностью, что он ее получит.
Годы и обстоятельства обернули сон Ренсселера явью. Он обратился к Вильгельму III за исполнением обещания и, подав ему карту графства Оранж в Соединенных Штатах, попросил в концессию земли в краю мо-хавков. Король взял карандаш и начертил прямоугольник длиной сорок две мили и шириной восемнадцать, посреди которого протекала река Северная{140}.
Ренсселер приплыл в Америку с оформленным актом передачи земель и обосновался в Олбани, где жило тогда всего лишь несколько колонистов. Он привлек еще поселенцев, уступая им земли бессрочно под плату зерном или деньгами, но такую небольшую, что она служила лишь для утверждения права господина и сюзерена. Кроме того, отдельные участки земли и фермы он продал и тем значительно увеличил свое состояние, которое в революцию только еще прибавилось.
Когда мы высадились в Америке, старший из Ренсселеров, глава семейства, разделившегося на множество ветвей, которые все были богаты, был как раз женат на старшей дочери генерала Скайлера. Народ прозвал его Petroon, что по-голландски значит «господин». Вечером в день нашего приезда в Олбани мы прогуливались по длинной красивой улице, в конце которой виднелся участок, обнесенный простым выкрашенным в белый цвет забором. Там был ухоженный парк, засаженный красивыми деревьями и цветами, посреди которого располагался хороший дом, очень простой по архитектуре, без всякой претензии на изысканность и внешнюю красоту. Позади дома виднелись обширные хозяйственные постройки, придававшие всей усадьбе вид превосходной богатой фермы, содержащейся в большом порядке. Я спросила у мальчика, который открыл нам загородку, чтобы мы могли спуститься к реке, кто владелец этого большого дома. «Но это же дом Petroon’а», — сказал он, пораженный вопросом. «Я не знаю, что такое Petroon», — сказала ему я. «Как это вы не знаете! — воскликнул он, воздевая руки к небу. — Как можно не знать, что такое Petroon] Кто же вы такие? Who are уou, then?» И он удалился в каком-то возмущении и страхе оттого, что говорил с людьми, не знающими Petroon'а.
Два дня спустя нас принимали в этом доме с добротой, предупредительностью и дружелюбием, которые и потом не ослабевали ни на мгновение. Госпожа Ренсселер, женщина лет тридцати, хорошо говорила по-французски, поскольку выучила язык, сопровождая своего отца в штаб американских и французских войск. Она была наделена превосходным умом и редкостным умением судить о людях и вещах. Она уже не первый год не выходила из дома, а иногда месяцами оставалась прикованной к креслу из-за разрушенного здоровья и приступов болезни, которая еще через несколько лет свела ее в могилу. Просто читая газеты, она узнала о состоянии партий во Франции, об ошибках, которые привели к Революции, о пороках высших классов общества, о безумии средних классов. С необыкновенной проницательностью она поняла лучше нас самих причины и результаты волнений в нашей стране. Ей не терпелось познакомиться с господином де Талейраном, который тогда только что прибыл в Филадельфию,
