траве, за кустом она найдет тело Уильяма. Приходя в Бостон, она всегда шла в одно и то же место на причале и некоторое время смотрела на море в надежде, что тот, кого она ждет, сейчас сойдет на берег. Затем она снова пускалась в путь и возвращалась в Провиденс, ночью прося приюта у знакомых людей. Госпожа Мадей, у которой в доме я находилась, была одной из тех, кто принимал ее у себя и кому она оказывала предпочтение. Несчастная согласилась войти в дом и выпить немного молока, но спустя короткое время печально сказала: «У меня нет времени остаться», — и ушла.
Уже двадцать лет бедная женщина совершала это путешествие каждую неделю. Мне она показалась сорокалетней. Она была высока ростом, красива и очень бледна; одета чисто и закутана в большой плащ. Она меня до крайности заинтересовала. Во Франции дети стали бы дразнить несчастную или обижать ее. Здесь они обращались с ней почтительно, подносили ей цветы, фрукты, брали за руку, чтобы отвести под навес, если шел дождь. Но даже зимой она не соглашалась ночевать в комнате. Она предпочитала какой-нибудь амбар или хлев, при условии, что дверь оставляли открытой. Я припоминаю, что потом ее нашли на дороге мертвой. Увы! Бедная Салли! Вот так она вновь обрела Уильяма!
V
Мы выехали все трое вместе с детьми в первых числах июня и пятнадцать дней спустя прибыли в Олбани. Мы проехали через весь штат Коннектикут{137}, любуясь его плодородием и богатством. Но полученное роковое известие так опечалило меня, что я была ничему не рада. Перед отъездом из Бостона господин де Ла Тур дю Пен узнал о смерти моего отца. Он дождался, пока мы пустились в путь, прежде чем сообщить это мне, в надежде, что движение и вынужденное отвлечение в какой-то мере смягчат удар. Только в Нортгэмптоне, столице штата Коннектикут{138}, где мы остановились ночевать, он решился мне сказать об этом ужасном событии, боясь, что я прочитаю о нем в какой-нибудь газете. И в самом деле, все новости из Франции, в каком бы порту Федерации они ни были получены, немедленно перепечатывались в американских газетах.
Смерть отца причинила мне сильную боль, хотя я этого давно ожидала. Мы с ним уже много лет очень редко виделись, но я все равно питала к нему самую нежную любовь. Я написала своей мачехе на Мартинику; она жила там вместе с моей сестрой Фанни, которой тогда было двенадцать лет. Спустя долгое время я получила от госпожи Диллон ответ, в котором она извещала меня о своем отъезде в Англию вместе с Фанни и мадемуазель де Да Туш, своей дочерью от первого брака. Письмо было очень холодное; моя мачеха совершенно не беспокоилась о том, в каких условиях я живу в Америке.
Несмотря ни на что, как это бывает всегда, когда видишь что-то новое, меня отвлекла от моего горя красота лесов, через которые нам пришлось ехать на пути к Лебанону, нашей последней остановке на ночлег перед прибытием в Олбани. Пятьдесят миль сплошных густых лесов, которые тогда отделяли штат Коннектикут{139} от соседнего штата, как я полагаю, Нью-Йорк, и которых теперь, без сомнения, больше не существует, открывали моим глазам не виданное мною ранее зрелище. Здесь были деревья на всех стадиях роста — от едва пробивающихся из земли до падающих наземь от старости. По этим великолепным лесам была проложена дорога шириной всего в две тележных колеи. Она представляла собой простую просеку, на которой деревья, срубленные под корень, были повалены налево и направо, чтобы оставить свободный проезд. Одному Богу ведомо, как нас трясло, когда попадались пни, срубленные не вровень с землей. Необыкновенное плодородие этой девственной земли породило множество растений-паразитов, диких лоз и лиан, переходящих с одного дерева на другое. В менее затененных местах купы рододендронов, усыпанных то лиловыми, то бледно-сиреневыми цветами, и шиповника всех сортов цветными пятнами выделялись посреди лужаек, покрытых мхом и цветущими травами, а в низинах, орошаемых небольшими ручьями, creeks, цвели в изобилии всевозможные водные растения. Эта юность природы настолько очаровала меня, что я провела весь день в непрерывном восторге.
В середине дня мы остановились позавтракать в трактире, недавно устроенном посреди этих огромных лесов. В Америке, когда выстроен непритязательный дом в лесу и поблизости от дома есть дорога, даже если по этой дороге за весь год пройдет только один человек, все равно первой тратой для хозяина становится приобрести вывеску, а первой заботой — поставить столб, чтобы ее повесить. Затем к столбу прибивают пониже вывески ящик для писем, и это место, через которое вы проезжаете по едва проложенной дороге, на карте уже называется городом.
Деревянный дом, где мы остановились, достиг уже второй стадии цивилизации, поскольку это был frame house, то есть дом с окнами, в которых вставлены стекла. Но в памяти моей он оставил неизгладимый след в первую очередь из-за несравненной красоты семейства, которое там жило. Там обитали три поколения. Во-первых, супруги, муж и жена лет сорока — сорока пяти, оба образец силы и элегантности, наделенные той изысканностью и совершенством форм, какие можно найти лишь на полотнах великих мастеров. Вокруг них толпились восемь или десять детей, девочек и мальчиков, от девушки-подростка, напоминающей прекрасных мадонн Рафаэля, до ангелоподобных малышей, от которых не отказался бы Рубенс. И, наконец, в том же доме жил дедушка самого почтенного вида; годы покрыли его голову сединой, но никакой старческой немощи в нем не было.
В конце завтрака, за которым сидели все вместе, он поднялся, снял шапку и с почтительным видом произнес: «Выпьем за здоровье нашего любимого Президента — ourbeloved President». Тогда не нашлось бы хижины, в какой бы лесной глуши она ни была затеряна, где этим проявлением любви к великому Вашингтону не заканчивалось бы любое застолье. Иногда еще добавляли и здравицу в честь маркиза. Господин де Лафайет оставил по себе добрую память в Соединенных Штатах.
В Лебаноне существовало заведение с серными ваннами, уже довольно значительное. Гостиница была очень хорошая, а главное, безупречно чистая. Но роскошь белых простыней была тогда еще неизвестна в этой части Соединенных Штатов. Потребовать постельного белья, не бывшего в употреблении, представлялось фантазией, которой никто бы не понял, и более того, когда кровать была более или менее широка, вам запросто предлагали пустить туда второго постояльца. Именно это случилось в Лебаноне тем же вечером с господином
