общества. Будем надеяться, что объяснения г. Изгоева с г. Пуришкевичем приблизят этот момент необходимой ясности.
Пора рассеять туман, в котором люди, служащие на деле Пуришкевичам, продолжают почитаться защитниками «культуры» и «свободы».
Религия и мистика Великой России[187]
(По поводу «Patriotica» г. П. Струве)
В том же блоке, который остановил поток массового движения и ныне осуществляет свою власть, легко различить три главные фигуры: дикого помещика, вроде Маркова, представителя объединенного дворянства, промышленника, вроде Гучкова или Протопопова, представителя объединенного капитала, и, наконец, лощеного бюрократа, представителя немалой толпы русского чиновничества. Но ни один из этих элементов не имеет в себе достаточных данных, чтобы создать идеологию эпохи реакции. Речи в защиту стражников рядом с речами о субсидировании первенствующего сословия, как бы сами по себе ни были они красноречивы и искренни, не могут создать того идеологического покрова, который нужен реакции так же, как и всякому другому общественному явлению. С другой стороны, октябризм слишком практичен, слишком мало ценит «идеологию» , слишком оторван от так называемых культурных переживаний русской интеллигенции, слишком неповоротлив в идейной сфере, чтобы он мог взять на себя задачу создать эту потребную идеологию. Роль выразителя реакционных интересов, идейная, как и практическая, гегемония в боевой антидемократической среде досталась, таким образом, бюрократии. Но и для этого элемента реакции не под силу вместить многое; он мог только дать командные слова. «Не запугаете», «мы создадим мелкого собственника и Великую Россию», «дайте нам 20 лет покоя», «ставка на сильных» – в этих нескольких выражениях г. Столыпина скрыта, в конце концов, вся мудрость нашей эпохи.
Но одних командных слов мало.
Задача создать идеологию Великой России, могущественной империи на основе капиталистических отношений, осуществившей задачи буржуазного развития методами реформы сверху и парализовавшей энергию движения снизу, задача создать идеологию, сливающую воедино интересы старой власти и буржуазного развития, выпала на долю «теоретиков» из среды нашей «наиболее образованной» партии, по ее собственной характеристике, из среды конституционалистов-демократов. Она ведь скопила в своей среде наиболее видные элементы, представляющие будущее либеральной буржуазии. Им, значит, и книги в руки.
У этих идеологов русской буржуазии задача сразу приняла двусторонний вид: с одной стороны – критический, в виде борьбы с демократической идеологией, с другой стороны – апологетический, в виде восхваления пропаганды идеи Великой России.
На жаргоне буржуазных любомудров это приняло название борьбы с материализмом, атеизмом, нигилизмом революционного движения во имя «религии Бисмарка»[188], который для них явился земным воплощением их чаяний.
В ответ на переворот 3 июня 1907 г. г. Струве в августе того же года поднял знамя борьбы с консерватизмом нашей… «интеллигенции», т. е., иными словами, с верностью общественного движения своим задачам и заветам. В то время как «победители» 3 июня разрушали все завоевания предшествующей эпохи, г. Струве объявил войну общественному движению, которое «доходило до бешенства в стремлении к разрушению».
Для нас тут нет ничего удивительного и неожиданного. Интереснее посмотреть, как эта борьба с «интеллигенцией» возводится в сан «религии». Интересно нащупать истоки того интереса к религии, которым реакция успела заразить довольно широкие круги общества.
Против идеи широкого политического движения буржуазные идеологи выдвигают идею мощной империи и против идеи классовой борьбы – идею мирного капиталистического развития, мирного и постепенного врастания новых социальных отношений в старые формы.
Обе эти идеи: «ставку на сильных» и «Великую Россию» надо препарировать не как лозунг той или другой группы, находящейся в противоречии с интересами других групп, а поднять их до высоты идеала, до высоты национального дела, подвига и служения, сделать эти идеи общеобязательными, не внешним, а внутренним мотивом деятельности; их надо освятить, сделать «религиозными».
Вот почему вопросы религии приобрели такое значение. Для народных масс, для демократии, для мелкобуржуазной клиентеллы тех же кадетов и «Великая Россия», и производственный процесс оборачиваются другой стороной: громадными налогами, громадным размером смертности, неслыханными условиями труда, обезземеливанием. И поэтому обязательным является для идеологов указывать за внешними покровами «зверя-Бисмарка», его «религиозную правду».
Поэтому г. Струве и пишет: «Проблема государства (Великой России) в окончательной своей постановке для меня соприкасается в настоящее время с проблемой не только культуры, но и религии».
И, защищая вторую ходовую идею переживаемой эпохи: «ставку на сильных», идею «личной годности», также необходимо обратиться к религии.
«Интеллигенция, как таковая… всегда рассматривала и рассматривает до сих пор производительный процесс только под углом зрения распределения или потребления (т. е. с точки зрения трудящихся классов. – Л. К.). Она должна понять, что производительный процесс есть не «хищничество», а творчество самых основ культуры» (т. е. стать на точку зрения «хозяев» промышленности. – Л. К.). И вот, пригласив русскую демократию переменить свой критерий и свои оценки, г. Струве тут же заявляет: «Я должен сказать, что в столкновении этих точек зрения лежат различные религиозные миросозерцания. В основе интеллигентского экономического миросозерцания лежит безрелигиозный механический рационализм». А для деятелей новой идеологии оказывается нужным «религиозный индивидуализм и спиритуализм, для которого не нужна и не интересна материализация царства божия».
Кажется, мы попали в самые глубины богословских вопросов о царстве божьем, спиритуализме и пр., и т. д.
На самом же деле расшифровать все это не так уж трудно.
Государство соприкасается для г. Струве с религией. Эту связь можно толковать различно. Можно, например, рисовать в таком виде, что религия-де предписывает государству надклассовые, идеальные цели, что, будучи религиозным по существу, оно является чем-то вроде «носителя» идеи справедливости, ее охранителем и воплощением.
Нельзя не припомнить, что во время оно, ренегируя от марксизма, г. Струве именно так – вопреки разрушаемой им «грубой догме» марксизма – толковал государство, пытаясь присоединиться к великому имени Лассаля, пытаясь для этого использовать имена идеалиста Канта и мистика Соловьева[189]. Но это было давно, это уже пройденный этап.
Теперь г. Струве и не пытается сделать из своей религии какого-либо идеалистического употребления. О н-т о рассматривает государство чрезвычайно реалистически, но он хочет, чтобы масса относилась к государству и к его задачам религиозно, т. е. как к некритикуемой, высшей силе, которая ведет ее, массу, вперед, вдохновляемая не человеческим, а мистическим своим предназначением.
«Религиозная сущность» государства – это для плебса. Сам же г. Струве великолепно вскрывает «предназначение» «своего» государства, когда подсказывает Великой России цель в виде «господства над всем бассейном Черного моря, т. е. над всеми европейскими и азиатскими странами, выходящими к Черному морю», и указывает для этого «господства» настоящий базис: люди, каменный уголь и железо. (См. его ст. «Великая Россия».) На этом «реальном базисе» –
