и «только на нем» – при помощи «сильной армии и такого флота, который абсолютно обеспечивал бы нас от вражеского десанта в этой области», – г. Струве и полагает выполнить религиозную миссию своего государства.
Читатель уже заметил, что в этом определении задач Великой России очень мало идеализма, мало сентиментальности, но что здесь звучит голос дельца-капиталиста, аппетиты и фантазию которого разбудило подавление революции.
Перейдем ко второй основной идее эпохи реакции. Ее выразил П. Столыпин, опять как вожатый, словами: «правительство делает ставку на сильных». Ее поднял на религиозную высоту г. Струве, перелицевав ее в «идею личной годности».
Эту ставку на сильных, эту идею личной годности г. Струве противопоставил одной из основ демократического миросозерцания, по его мнению, – идее равенства. «В идее личной годности перед нами вечный реалистический момент либерального миросозерцания».
С этой идеей личной годности мы переходим от религии Великой России к ее мистике. Масса должна жить верой и надеждой на государство, на командующие классы, на Столыпина, но чем должны жить сами творцы этой Великой России, те, кто в ней будет хозяйничать? Мистическим, индивидуальным созданием своей «годности», отвечает г. Струве.
В мало разрыхленной русской социальной среде тип, о котором мечтает Струве, не закончен еще выработкой. На нем еще много следов патриархально-крепостнического быта. Он – груб и в то же время страдает сентиментальными припадками, он – нахален, но в глубине души еще раб и помнит своего деда крепостным холопом, он – еще не уверен в себе. Воспитать настоящего буржуа, хозяина своей фабрики и своего государства – вот в чем задача мистики г. Струве. Здесь лишь под религиозным соусом идее коллективности противопоставляется характерный для буржуазного общества и его культуры обыденный штемпелеванный индивидуализм: сознание своего предназначения и своей «годности» капитана промышленности, дельца эпохи анархического производства.
Стоит пересмотреть статьи сборника идеологов новой буржуазии, и вы сплошь и рядом натолкнетесь на эту же идею в ее простом, не облаченном в мистические покровы виде. Вот, например, что пишет соратник г. Струве: «Эгоизм, самоутверждение (это и есть личная годность) – великая сила; именно она делает западную буржуазию могучим бессознательным орудием – божьего дела на земле».
Кажется, ясно, но – увы – не дипломатично. Дипломатия и есть мистика г. Струве.
Религия, как покров государственного хищничества, мистика, как покров личного, буржуазного хищничества, – вот крайние высоты буржуазной идеологии, которая с таким шумом заявляет свои права на русское общество.
Но эта же идея религии оказывает лагерю буржуазной реакции еще одну неоценимую услугу. Она способствует возведению земной борьбы буржуазии с революцией в степень божественного, тоже святого дела. Религия г. Струве, прежде всего, должна обесценить всякую борьбу за улучшение земного существования, затем она должна со своих высот объявить подобную борьбу аморальной, варварской, достойной зверей, а не людей.
Если мистика Великой России должна усилить веру в себя у хозяев, она должна, она одновременно направляется и к тому, чтобы обессилить, понизить энергию низов. Вот та третья задача, которая заставляет идеологию русской буржуазии принимать религиозную форму.
«Религиозная идея способна смягчать углы радикализма, его жесткость и жестокость», – пишет г. Струве.
Действительно, перед лицом плебейского, безрелигиозного радикализма как не запросить лампадного маслица хозяевам жизни.
А затем, по мнению проповедников, «основная философема (посылка. – Л. К.) всякой религии есть: «Царство божие внутри вас есть».
А посему: «религия апеллирует к внутреннему существу человека, ибо с религиозной точки зрения проблема внешнего устроения жизни есть нечто второстепенное»[190].
Религия Великой России призвана доказать, что внутренняя ценность движения низов равна отрицательной величине. Возьмите любую статейку современного русского патентованного философа и переверните в ней 20 стр., сплошь наполненных, казалось бы, совершенно отвлеченными вещами, беседой о релятивизме, абсолютах, скептицизме, о философской необоснованности неверия и пр., и пр., и на 21-й стр. вы непременно натолкнетесь на вывод: а из сего-де следует, что русская революция была кощунством, осквернением святынь.
Я не стану говорить здесь о гг. Бердяевых, Булгаковых и пр.
Но вот я беру статью соратника г. Струве, его двойника, г. Франка, посвященную специально философской защите необходимости абсолютной ценности, и нахожу в ней один действительный аргумент в защиту его идей, в защиту религии. «Необходимо воспитание отчетливого сознания, что конечные цели и высшие ценности имеют абсолютную и сверхэмпирическую (т. е. религиозную) природу, а потому допускают лишь относительное и приближенное осуществление в пределах эмпирической действительности. С точки зрения истинной религиозности практический максимализм есть кощунственное стремление воплотить сполна бесконечное в конечных пределах… Глубочайший трагизм русского революционного движения состоял именно в том, что оно веровало в одни лишь интересы и аппетиты. За эту свою слепоту оно поплатилось тем, что вызванные его нигилизмом призраки массовой розни и эгоистической разнузданности подавили и уничтожили его».
Вывод совершенно ясен. Религия – не трудно видеть – необходима, как предохранительная прививка против требовательности демократии.
«Основная положительная идея, которую необходимо противопоставить революционной идеологии, – это идея религии, как построяющего и освещающего жизнь начала», – пишет г. Струве. И тут же поясняет: «Настоящее действие в общем и целом должно быть основано на компромиссе… Тут вскрывается моральное значение, нравственная правда идеи компромисса. В основе настоящего компромисса лежит всегда идея правды, честного отношения к жизни. В самой же идее и психологии борьбы таятся моральные опасности».
Бесчестный отказ от борьбы сделать высшей честностью – вот смысл религии г. Струве. Освятить компромисс буржуазии со старой властью – вот ее задача.
В этой беседе меня не интересует политическая сторона того процесса, на который я указываю. В области же идейной надо констатировать, что буржуазная интеллигенция великолепно исполнила свое историческое дело: она впервые для России осмелилась традиционной мысли демократической интеллигенции противопоставить законченную систему буржуазной идеологии, она, затем, создала идеологию того практического дела, которое творит реакция. Дела гг. Столыпина и Гучкова она возвела на принципиальную высоту. «Великую Россию», которую хотела бы, если бы могла, создать реакция, она облачила в одежды религии. Практические политики, вроде Маклакова, вольные публицисты, вроде Изгоева или Струве, кадетские профессора, вроде Котляревского, воплощают ныне эту идеологию в жизнь, разменивая ее религиозные туманности на звонкую монету ежедневных услуг сегодняшним хозяевам жизни.
Контрреволюция и буржуазия
Столыпин работает…[191]
На протяжении двух недель министр российского самодержавия, г. Столыпин, счел нужным дважды выступить с декларациями, принципиальное значение которых трудно оспорить.
20 ноября[192] на собрании чиновников и дворян, так наз. Совете по делам местного хозяйства, и 5 декабря в собрании «законодателей» г. Столыпин
