быстро, всю дорогу проделал на самолетах. Здесь застал все по-старому, только вместо Коломейцева будет тут Буковский. Олендер завтра уезжает в долгожданный им двадцатидневный отпуск. С дороги послал тебе 3 открытки – получила ли ты их? Теперь у меня новый адрес: 28-я полевая почта, 1-я часть, В. С. Гроссману. (Должность мою, как раньше, указывать не нужно.) Сообщи этот адрес Женни Генриховне, чтобы она пересылала мне письма, иначе не будут доходить. Получил здесь письма от тебя и папы (очень старые), а также от Кати Строговой и от Ковалевского. Катя снова уезжает на фронт, Ковалевский много пишет о моей повести, пишет, что до него дошел слух о том, что я погиб, и когда он вдруг получил мое письмо из Чистополя, он расплакался. Меня очень тронуло такое чувство. Спрашивает о тебе. Получил 2 открытки от Гали, ее муж сейчас в Ташкенте – получил инвалидность на 3 месяца. Катюша вернулась из детского лагеря поправившейся, но по приезде заболела тропической малярией и, конечно, сразу все спустила. Еще получил я письмо от Сёмы Тумаркина, он спрашивает, как ты живешь, пишет, что собирается в Москву, его служба вызывает. Ну вот, видишь, сколько писем меня ждало. Здесь на время приехавший наш работник Дейген[575], который хорошо знает всю историю Ф〈едора〉 Левина. Из его рассказа явствует, что произошло полное и совершенное недоразумение, что братья писатели написали, а он попал, как кур во щи, и что и тени на нем нет вины. Я собираюсь написать по этому поводу в Москву.
Моя родная и хорошая, все мои мысли и все мое сердце с тобой, пусть тебя поддерживает чувство нашей связанности. Работай, моя родная, но не переутомляйся, не выбивайся из сил. Питайся хорошо. Помни о том, как ты нужна для счастья и жизни. Пиши мне подробно о себе. Пиши о Феде. Готова ли уже ограда на Мишиной могиле? Получила ли письмо от Маруси – как ей живется, имеет ли она известия от Жени и Вероники?
Целую тебя крепко.
Твой Вася.
Поцелуй Федю, привет Дерману.
5 октября 42 г.
143
Гроссман – Губер 8 октября [1942, Сталинград]
Милая Люсенька, пишу тебе четвертое письмо и посылал телеграмму о том, что адрес мой пишется по-новому: 28-я полевая почта, часть № 1, В. С. Гроссману (не указывая моей должности). Понемногу приступил к работе, уже побывал у славных людей, принявших нас очень гостеприимно. Отдохнул у них и хорошо выспался. Ездит теперь со мной Костя Буковский. Все время думаю о тебе, моя родная. Как ты живешь, как работаешь, как твое бедное сердце, как здоровье твое?
Сегодня поехали чинить машину, и это письмо пишу тебе на той улице, возле красного домика, где ты когда-то жила. И от этого мне и приятно, и грустно.
На днях (26-го), оказывается, был напечатан малый кусок моего второго очерка в совершенно неузнаваемом виде, я его не узнал[576].
Люсенька, родная моя, пиши мне, береги себя, получше питайся и не переутомляй себя работой.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федьку, привет передай Дерману.
8 октября
Тут по ночам уже совсем прохладно, сильные очень ветры. Напиши, как живет ваша колония – кто уехал, кто приехал?
144
Губер – Гроссману 8 октября [1942, Чистополь]
8. X
Васенька, родной мой! Получила сейчас письмо от Женни Генриховны. Она прислала письмо С〈емена〉 О〈сиповича〉 – он пишет, что сейчас в Ряжске, письмо его от 20 сентября. Пишет, что видел в Ташкенте Катю. Говорил много с ней – она очень хорошая девочка. Хочет, чтобы ты попросил Иду вызвать его в Москву. Адрес его: Ряжск, 7-й санитарный участок Ленинской дороги. Очень рада, что с С〈еменом〉 О〈сиповичем〉 все благополучно. Писать о себе нечего – ничего нет хорошего. С твоим отъездом как-то жизнь стала ужаснее для меня, больше, чем до приезда. Миша днем и ночью со мной. В интернате до сих пор не была. Тяжело мне сейчас окунуться во все интриги интерната. Читала сегодня в «Красной звезде» от 26 сентября твой очерк.
Будь здоров.
Целую крепко.
Твоя Люся.
145
Губер – Гроссману 9 октября 1942, [Чистополь]
9. X
Васенька, родной мой!
Сестра Твардовского[577] едет в твою сторону и обещает бросить письмо поближе к тебе. Приехал из Москвы Арон[578] – шлет привет тебе. Приехал и пришел тут же высказать свое сочувствие. Приехал и Бондарин – не зашел, только тещу свою направил ко мне, чтобы не мешала. Она теперь ночует у меня. Был сегодня у меня Васильев. Нашел сильно увеличенной печень. Дал бумажку на комиссию. Дал сердечное лекарство. Да зачем лекарство мне? Лекарство мне сейчас одно – быть возле тебя, а это невозможно. На кладбище до сих пор не поставили старички ограды. Горе мое не легчает, а как-то растет – ведь я не могла поверить в смерть Миши, а теперь начинаю как-то чувствовать, что это конец, я его никогда не увижу. Говорит Твардовская с слов Исаковской[579], что Миша очень страдал от боли, знал, что будет калека, просил ничего не говорить мне, но в смерть не верил. Говорит, что сердце не выдержало его. И крови много очень потерял. Ой, как страшно жить мне. Так темно. Васильев сегодня сказал, «разве был хоть один человек в Чистополе, который бы не оплакивал Мишу, его все любили».
А Игорь, он часто заходит ко мне, говорит, что погибли все лучшие мальчики, и оба отличника класса – Миша и Михайлов. Взял Мишину карточку увеличить. Я тебе уже писала, что есть письмо от С〈емена〉 О〈сиповича〉. Он в Ряжске. Хочет, чтобы ему Ида устроила вызов в Москву. В газете от 26 сентября есть твой очерк «В степном овраге». 12 октября кончится седьмой, страшный год нашей с тобой жизни. Может быть, восьмой будет легче, да может ли быть мне когда-нибудь легче? Ведь Миши нет.
Васенька, будь здоров, береги себя, мое солнышко, целую крепко. Твоя Люся.
146
Гроссман – Губер 12 октября 1942, [Сталинград]
12 октября 42 г.
Милая моя и любимая Люсенька! Пишу тебе часто – доходят ли до тебя мои письма? Сейчас работаю много, работа интересная и напряженная. Вижу много интересного и хорошего, прекрасно воюют сейчас наши красноармейцы – мужественно и стойко.
Я писал тебе и телеграфировал, что мой адрес пишется теперь по-новому – 28-я полевая почта, 1-я часть. Сейчас я недели на 2 выехал от Буковского, выполню поручение редакции, напишу 3–4 очерка и, очевидно, вернусь туда. Очень меня все время волнуют мысли о тебе, как живешь ты, как
