что у нее нет денег, – если можешь, пошли ей немного. Я здесь без копейки сижу (тут мне деньги не нужны – не беспокойся).
Я здоров, работаю и понемногу порчу себе отношения с редактором, написал ему резкое письмо. Шоколад, который хранил для тебя, у меня украли – ужасно огорчен этому. У нас уже солидные морозцы. Я порядком устал, все время в большом напряжении. Думаю о тебе, мое солнышко. Пиши мне. Крепко тебя целую, твой Вася.
Поцелуй Федьку. Дерману привет.
154
Гроссман – Губер 13 ноября 1942, [Сталинград]
Милая Люсенька, получаешь ли ты мои письма, ходит ли сейчас почта? Читаешь ли в газете мои корреспонденции, они появляются теперь регулярно, примерно каждые 10 дней. Пишу тебе в день, когда прошло 2 месяца со смерти Миши. Тебе, наверное, особенно тяжело сегодня на сердце. Бедная моя, очень тоскую по тебе и очень хочу тебя видеть, волнуюсь о твоем здоровье. За все время имел от тебя всего лишь одно письмо. Я здоров, бытовые условия неплохие, но напряжение работы последних полутора месяцев дает себя, конечно, чувствовать.
Не знаю, когда попаду в Москву, с редакцией отношения себе испортил. Надоел мне мой шеф, с его вечной любовью администрировать. Имел письмо от папы – переслала мне Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉. Береги себя, моя родная. Крепко тебя целую, твой Вася.
13 ноября 42 г.
155
Гроссман – Губер 15 ноября 1942, [Сталинград]
Милая моя Люсенька, сейчас ночь, народ наш спит вповалку на полу, а мне как-то необычайно тоскливо по тебе, радость моя, не спится. Люсенька, солнышко, береги свое здоровье – питайся регулярно и ешь побольше, чтобы к приезду моему ты была снова поправившейся, здоровенькой, а то сердце болит, когда вспоминаю твое худенькое личико и печальные глаза. То, что я вижу здесь, – действительно способно вызвать восхищение всего мира, такого мужества, такой стойкости мир не знал. В ноги кланяться людям, которые с такой простотой отдают свою жизнь в боях, жестоких и не знающих передышки ни днем ни ночью. Это суровые и величественные дни, не забуду их, сколько буду жить. Мне кажется, что никогда не были так сильны мои переживания, как сейчас.
Целую тебя, твой Вася.
15 ноября 42 г.
156
Гроссман – Губер 22 ноября 1942, [Сталинград]
22 ноября
Милая моя Люсенька, пишу тебе, пишу и не знаю, доходят ли до тебя мои письма. А вот твои до меня не доходят, и я полон беспокойства о тебе, моя родная. Здорова ли ты, как чувствуешь себя? Люсенька, надеюсь, что скоро горизонты наши просветлеют, что мы увидимся, встретимся и уж разлучаться не будем. Будь крепка, мне кажется, что самое трудное время уже позади.
Крепко тебя целую, моя радость, твой Вася.
Поцелуй Федю, привет передай Дерману. Получил сегодня сообщение, что папа в Москве, прописан там до 1 декабря.
157
Гроссман – Губер 5 декабря 1942, [Сталинград]
Милая моя Люсенька, пишу тебе 5 декабря, но пишу уже новогоднее письмо, так как при темпах нашей почты оно, вероятно, доберется к тебе уже к Новому году. Что же пожелать тебе, а тем самым и себе – ведь так, дорогая моя? Того, чтобы 43-й год стал годом нашей послевоенной встречи, годом встречи тех, кого разлучила война. Я надеюсь, что пожелание это исполнится, сердцем чую, что 1943 год будет годом нашей победы, годом гибели фашизма. Родная моя, самое тяжелое, мне кажется, уже позади. Будь же мужествена, спокойна и терпелива.
Что рассказать тебе о себе? Я работаю много, ты, вероятно, видишь по газете. Должен тебе сказать, что если б ты видела, как корежат и не только корежат, но и дописывают в редакции целые фразы к моим бедным сочинениям, то тебе бы их появление на свет доставляло бы, как и мне, больше огорчений, чем удовольствий. Редакция взяла себе буквально за правило отрезать у очерка конец, вместо точек ставить запятые, вычеркивать те описания, которые мне особенно интересны, менять заглавия[587] и вписывать фразы вроде: «Эта вера, любовь творили буквально чудеса». Правка вся эта делается в спешке ремесленными правщиками – иногда я по несколько раз перечитываю фразы, чтобы понять их смысл. Все это меня очень огорчает, так как работаю я в условиях весьма и весьма тяжелых и хотел бы, чтобы к моему труду относились побережливей и повнимательней. Ну ладно, хватит об этом.
Родная моя, теперь, мне кажется, можно было бы тебе перебираться в Москву, там хоть в бытовом отношении не так уж тебе было б легко, но хотя бы возможность была нам видаться. Я думаю, что в начале января попаду в Москву дней на 10. К сожалению, теперь не могу содействовать тебе отсюда – оторван. Думаю, что Союз пис〈ателей〉 мог бы помочь тебе и поможет в этом. С точки зрения «холодного рассудка» лучше, конечно, ждать весны, когда дорога будет легче, когда отпадет топливная проблема. Словом, когда буду в Москве, взвесим все за и против и решим.
Чувствую я себя хорошо, в бытовом отношении устроен, одет тепло.
Очень беспокоюсь о тебе, писем не получаю совсем.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
5 декабря 42 г.
158
Гроссман – Губер 11 декабря [1942, Сталинград]
Моя милая и родная Люсенька,
с тех пор как получил твое единственное письмо, посланное в день моего отъезда, не имею ни единой весточки от тебя. Полон тоски и беспокойства по тебе, моя радость. Родная моя, получил от редакции телеграмму, что папа прописан в Москве. Я ему сегодня написал, чтобы связался с тобой, – если условия жизни в Москве сносные, а тебе, мое солнышко, очень тяжело жить в Чистополе, то, может быть, не стоит тебе дожидаться весны, а ехать в Москву сейчас. Подумай, взвесь, решай. Мне отсюда, будучи совершенно оторванным от московской жизни, трудно давать решительные советы. Посоветуйся с Семеном Осиповичем и друзьями – и действуй, принимай решенье. Мне все время страшно, что ты живешь совсем оторванной от близких, с такой тяжестью на сердце, в этом мрачном городишке. Я думаю, что в январе буду в Москве. Тоскую по тебе, думаю день и ночь о тебе, моя радость. Все время гадаю, хочу знать, как ты и что, – и ни одного письма. А последние дни все больше думаю о твоем путешествии в Москву. Останавливают меня мысли о трудностях дороги зимней, о дровах, которые у тебя есть в Чистополе, о маленьких запасах. Вот и не знаю. А главное, не знаю, что ты сама чувствуешь, как живешь, как переносишь эту долгую чистопольскую зиму.
Ну вот, моя ясная. Целую
