Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 108
И еще одна цитата, которая мне очень нравится: «Я из тех людей, которые нигде не пропадут. Я это много раз проверял. Ко мне люди идут, и я к ним. Само собой получается».
Один из тех, с кем он прекрасно находит общий язык, – некто Паша Рыбкин. Десять из своих тридцати лет этот великан с бритым черепом провел на зоне и, как он сам цветисто объясняет, «живя среди преступлений, словно в лесу среди деревьев». Это не мешает ему быть человеком веселого нрава, смирным, истово верующим христианином с уклоном в восточный аскетизм. И зимой и летом, даже когда температура в камере опускается ниже нуля, Паша ходит в майке и хлопчатобумажных штанах; кроме того, он не ест мяса, вместо чая пьет кипяток и делает умопомрачительную гимнастику по системе йогов. Мало кто знает, но в России огромное количество людей – из разных слоев общества – занимаются йогой: она там гораздо популярнее, чем в Калифорнии. Паша довольно быстро понял, что «Эдуард Вениаминович» – человек незаурядный. «Таких людей, как вы, больше нет, во всяком случае, я не встречал», – объявил он и стал учить Эдуарда медитировать.
Те, кто никогда этим не занимался, не представляют, насколько это на самом деле просто: научиться можно за пять минут. Садишься в позу лотоса, держишь спину как можно прямее, вытягивая и напрягая позвоночник от копчика до затылка, закрываешь глаза и сосредотачиваешь все внимание на дыхании. Вдох, выдох. И все. Главная сложность заключается именно в простоте процедуры. Поэтому начинающие обычно слишком стараются, пытаясь изгнать мысли. Однако быстро замечают, что вообще их изгнать не получится: мысли продолжают свой бег по кругу, но постепенно ты начинаешь обращать на них все меньше внимания. Дыхание заметно ускоряется. Идея состоит в том, чтобы следить за ним, не пытаясь изменить его ритм, и это тоже очень сложно, почти невозможно, но с опытом начинает чуть-чуть получаться, и это «чуть-чуть» – просто великолепно. Проявляется горизонт покоя. Если же, по какой-то причине, мозг продолжает лихорадить, то и это не страшно: ты наблюдаешь за его тревожной пульсацией, различаешь зоны беспокойства, всплески судорожной активности и, глядя на них стороны, как бы отдаляешься и выходишь из-под их власти. Лично я медитирую уже много лет. Говорить об этом не люблю, потому что меня раздражают рассуждения на тему new age, философии дзен и прочих модных сюжетов, но сама медитация так эффективна, так благотворна, что я никак не могу понять, почему этим еще не занялись все поголовно. Один из друзей недавно в моем присутствии прошелся на счет кинорежиссера Дэвида Линча, сказав, что у того полностью поехала крыша, поскольку он не может говорить ни о чем, кроме медитации, и намерен убедить правительство включить ее в программу начальной школы. Тогда я промолчал, но для меня очевидно, что крыша едет у моего приятеля, а Дэвид Линч – в полном порядке.
С того дня, как добрый и мудрый бандит Паша Рыбкин научил его этому трюку, Эдуард, со свойственным ему прагматизмом, сообразил, что это очень полезно, и отвел сеансам медитации почетное место в своем жестком графике. Сначала он сидел, закрыв глаза, в позе лотоса, на своей шконке, однако, немного освоившись, понял, что этим, незаметно для окружающих, можно заниматься где угодно и необязательно в этой позе, вконец опошленной рекламщиками, которые суют ее всюду – идет ли речь о минеральной воде или о страховых полисах. В милицейском фургоне, в черном воронке, в любой металлической клетке, которых немало на пути зэка от камеры до кабинета следователя; среди собачьего лая, удушающего запаха мочи и утренней ругани конвоя он учится прятаться внутри себя и достигать горизонта покоя, чтобы стать недосягаемым ни для кого. Если есть человек, которого мне трудно представить за таким занятием, так это именно Эдуард, но я уверен, что продемонстрировать в тюрьме столь выдающееся умение владеть собой ему удалось главным образом с помощью медитации. Полагаю также, что встреча с Золотаревым и необычный опыт потустороннего общения, полученный Эдуардом на Алтае после смерти проводника, подготовили его к тому, чтобы принять этот подарок, и я почти готов утверждать, что он был послан ему именно Золотаревым – оттуда, где тот сейчас находится.
Вечером 23 октября 2002 года его сокамерники смотрели по телевизору детектив. Такие фильмы они обожали, хотя Эдуард много раз пытался их убедить, что это кино для них оскорбительно: менты изображены в них героями, преступники – настоящими чудовищами, а все знают, что это не так. Но тщетно: от телевизора их было не оттащить. И вдруг фильм прерывается, и под драматическую музыку диктор объявляет, что в Москве актеры и полный публики зал одного из театров только что были взяты в заложники чеченскими боевиками. Зэкам на это наплевать, реальная жизнь интересует их меньше, чем дурацкие фильмы, и они уже готовы выключить телевизор, но Эдуард возражает и смотрит один новостной выпуск за другим, стараясь не упустить ни малейшей подробности из того, что произойдет в ближайшие пятьдесят семь часов вплоть до газовой атаки, предпринятой ранним утром 26-го против восьмисот человек, находившихся в театре, – и террористов, и заложников.
Ясно, что эта история вызывает у него повышенный интерес потому, что его самого обвиняют в терроризме, его собственный процесс не за горами и что паранойя, захлестнувшая страну после теракта на Дубровке, его ситуацию только усугубит. Но также и потому, что на фоне горы трупов, оставшихся после операции спецслужб с применением отравляющих газов, преступления его соседей по нарам выглядят детскими шалостями. Впоследствии он часто будет прибегать к этому сравнению: преступления, совершенные в состоянии аффекта или под воздействием алкоголя, за которые совершившие их будут расплачиваться всю жизнь, и преступления государства, за которые выдают награды. Но больше всего в его записях, сделанных в дни трагедии на Дубровке, поражает то, что он, основываясь лишь на данных теленовостей, приходит к тем же выводам, что и женщина, с которой он не был знаком, а если бы и был, то она ему, скорее всего, не понравилась бы. Речь идет об Анне Политковской, наблюдавшей за происходящим с гораздо более близкого расстояния. Как и она, он с самого начала опасается, что развязка будет кровавой. А когда этот момент наступил, он, в своей камере в саратовской тюрьме, догадывается, как и Анна, что официальные лица лгут, что жертв гораздо больше, чем объявлено, и что спасать людей никто даже не пытался. Когда все было кончено, Путин, сопровождая свои слова мужественным движением подбородка, объявляет: «Столкнувшись с террористической угрозой, мы пойдем на любые жертвы, но не позволим им сделать свое черное дело, пусть и не надеются!» И в этот самый момент и Эдуард, и Анна вспоминают о настойчивых слухах, согласно которым жуткие теракты 1999-го совершили не чеченцы, а ФСБ – с ведома президента, – и в один голос называют его «фашистом». Насколько я знаю, это единственный раз, когда Эдуард вложил в это слово негативный смысл.
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 108
