ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого-нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мамá к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось, и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена?[49]
Когда началось несчастье Николая? Когда он сел за игорный стол? Когда решил поехать в гостиницу? Или когда начал всюду следовать за нечистым на руку Долоховым? Или еще раньше, когда вернулся домой с фронта? Толстой отказывается отвечать на вопросы, на которые нет ответа. А что, если иногда что-то случается просто потому, что случается? Вот вы славный юный аристократ из прекрасной семьи, с Георгиевским крестом на груди, а вот вы идете, и напиваетесь, и проигрываете часть тающего состояния отца бастарду с каменным сердцем, которого считали другом. Где логика?
Сперва Николай думает, что сумеет выпутаться из этой ситуации, и самоуверенным тоном обещает вернуть долг в тот же день. Но обещать – одно, а вернуться домой, к сестрам, брату и родителям и просить денег, на которые, как знает Николай, он не имеет права после того, как дал честное слово больше не брать, – совсем другое. Разумеется, как только Ростов переступает порог дома, ему становится ясен масштаб катастрофы. Его окутывает атмосфера радости, наполненная пением, смехом и безобидной карточной игрой, но он ничего этого не замечает. Он не может понять, почему все по-прежнему счастливы, когда его жизнь кончена. «У них все то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?»[50] – думает Николай.
В эту минуту он ничего не может сделать, намекает Толстой, кроме как освободиться от всего, что, как ему казалось, он знал о себе, своей семье и своем мире. Николай снова вступает в незнакомый мир. Гигантский сверкающий бальный зал, в котором текла его жизнь, в одно мгновение потемнел, злодеи Долоховы разгромили его, а сам Николай оказался далеко не таким ловким, как его гибкое тело танцора, и не таким храбрым, как о том могла говорить его награда. В этот момент Николай прав лишь в одном: домашние ничего не знают. Но не знает и он – и, сказать правду, не знаем все мы. И это честное признание, полагает Толстой, – прекрасная отправная точка, с которой можно начать восстанавливать свой разрушенный мир.
«Пулю в лоб – одно, что остается», – думает Николай. Однако затем неохотно начинает слушать пение сестры Наташи, которое слушал много раз. Вот только на этот раз он его действительно… слышит:
«Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поет нынче?» – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и все в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto…[51] Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. Все это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь – все это вздор… а вот оно настоящее… <…> О, как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым…[52]
Толстой, конечно, не защищает воровство и убийство. Нет, он просто показывает, как в момент эмоционального кризиса Николай попадает в реальность большую, чем он сам. Этот отважный молодой человек, который всего лишь днем раньше был на вершине мира, теперь ощутил всю тяжесть мира, когда тот обрушился на него. Молодой Ростов вдруг почувствовал, что в жизни есть нечто более значимое, чем его собственные взлеты и падения, чем его ограниченные представления о себе и привычные границы понятного. Иррациональная радость Наташи заражает его, причем столь же необъяснимо, как необъяснима произошедшая всего несколько часов назад перемена в его жизни (разумеется, к худшему, как ему казалось), и вот состояние Николая снова меняется, только на этот раз он переживает миг блаженства.
Если бы он не потерял 43 000 рублей, если бы его мир не перевернулся с ног на голову, смог ли бы он почувствовать, как прекрасен голос его сестры? Конечно, нет. В смутные времена, говорит нам Толстой, наши чувства обостряются, восприятие самих себя и возможностей жизни расширяется. Значит, теряя что-то ценное, мы получаем взамен нечто бесценное: новое, совсем иное, широкое видение.
Толстой знал, о чем писал, потому что сцены боевого крещения Николая, не говоря уже о последующих катастрофических проигрышах в карты, были вдохновлены собственным опытом автора. В 23 года он путешествовал с братом Николаем и поступил на армейскую службу на Кавказе, чтобы отказаться от распутного образа жизни и стяжать славу на поле боя. Но война оказалась далеко не таким захватывающим делом, как воображал Толстой; большие надежды на самосовершенствование рухнули в обществе соблазнительных цыганок и карточных игроков. Откройте дневники, которые Толстой вел, когда ему было чуть больше 20 лет, и перед вами предстанет порочный и привлекательный молодой человек – судя по всему, в состоянии перманентного кризиса.
Вот полное тоски стихотворение, написанное Толстым в Симферополе:
Когда же, когда наконец, перестану
Без цели и страсти свой век проводить,
И в сердце глубокую чувствовать рану
И средства не знать, как ее заживить.
Кто сделал ту рану, лишь ведает Бог,
Но мучат меня от рожденья,
Грядущей ничтожности горький залог,
Томящая грусть и сомненья{49}.
Нельзя сказать, что в периоды тоски и душевных исканий молодой Толстой не переживал моменты переоценки ценностей; но за ними обычно следовали безумства азартных игр, которые однажды стоили ему дома в усадьбе, где он родился. Толстому было тогда 26 лет, и дела у него в целом шли неплохо. За проявленную в бою храбрость он был дважды представлен к Георгиевскому кресту, но не получил
