награды: известный своим легкомыслием, долго не мог оформить соответствующие документы. Кроме того, он носился с идеей издания военного журнала – соответствующую петицию отправил по инстанциям самому царю.
Помимо этого, Толстой был окружен знакомыми, которые любили собираться у него и коротать долгие вечера за карточной игрой, водкой и философскими и литературными дискуссиями. Молодой граф был даже чем-то вроде записного шутника, «настоящей душой батареи»{50}, как писал один из его товарищей, и славился своим умением придумывать для офицеров почти детские игры и руководить ими – например, кто дольше простоит на одной ноге на колышке для палатки. Днем Толстой наслаждался походами в горы, где пил с друзьями, созерцая расположившихся в отдалении турецких и британских солдат, – эти «живые картины» вдохновят его на написание некоторых грандиозных батальных сцен в поздних произведениях. Вечером, когда Толстой не пил, не играл в карты и не волочился за местными красотками, он гулял по живописной татарской деревушке Эски-Орды, любуясь тем, как южное солнце садится за заснеженные вершины гор.
Офицер и распутник. Толстой в 1856 г.
После нескольких месяцев такой жизни, в январе 1855 года, Толстой был переведен в новое расположение батареи в районе реки Бельбек – в «адскую дыру», как называл он это место в дневнике (ветхие хибарки, мало интересных товарищей и книг и, что самое ужасное, никаких женщин). Командир батареи – «самое сальное создание, которое можно себе представить. Одаховский, старший офицер, – гнусный и подлый полячишка», известный шулер, присвоивший средства, выделенные на батарею. «И я связан и даже завишу от этих людей!»{51} – сокрушался Толстой.
Нигде эта зависимость не была так очевидна, как за игрой в покер. Вечером 28 января 1855 года, когда Толстой уже отдыхал в своей крохотной хижине, раздался стук в дверь. Пришел Одаховский. «Через час мы собираемся начать игру», – сказал он молодому офицеру. Снова будут всю ночь играть в штосс. Толстой колебался. Он весь день ничего не делал; собирался прогуляться, ответить на кое-какие письма, на которые не отвечал слишком долго. «Приду на час», – сказал он, хотя его большой опыт говорил о том, что часом игра не ограничится.
Когда Толстой присоединился к офицерам, уже сидевшим за столом, первая рука уже была сдана. Сначала он играл осторожно, решив продолжать ровно столько, сколько потребуется, чтобы отыграть свои проигрыши, прежде чем выйти из-за стола, но несколько часов спустя только глубже увяз в долгах и уже не мог остановиться. Ядовитое облако густого вонючего табачного дыма, смешивавшегося с запахами охлажденного чихиря[53] и горячих пирожков, окутало его, вызывая одновременно и желание, и разочарование, – как несколько месяцев назад, когда угольно-черные волосы хозяйской дочери, ее огненные глаза и гибкая фигура, плохо скрываемая тонким восточным платьем, заставили его потомиться и пострадать. Добровольная пытка продолжалась уже несколько часов, шампанское лилось рекой, долги росли. Когда рассвело, фишки были подсчитаны и расчеты произведены. Толстой проиграл ни много ни мало 6000 рублей – примерно столько, сколько тогда стоил загородный дом средних размеров на приличном участке земли.
Но что поразило Толстого даже больше, чем серьезные финансовые потери, так это тот факт, что он нарушил слово, которое неоднократно давал близким, однополчанам и самому себе, – покончить с позорными азартными играми. Цена этого нарушенного обещания была равна по значимости потере настоящего дома, в котором он родился. Этот дом был для него одним из главных символов стабильности в постоянно меняющемся мире, не говоря уже о том, что это была главная постройка поместья, завещанного ему его покойными родителями – отпрысками старой аграрной России, представителями одной из самых влиятельных аристократических династий страны. Теперь трехэтажный особняк, в котором 42 комнаты, доска за доской, кирпичик за кирпичиком разберут, погрузят на конные повозки и увезут в чужое имение, за 17 верст от усадьбы Толстого. Там дом будет пустовать до 1913 года, пока местные крестьяне не снесут его на щебень, кирпич и дрова. Примерно тогда, в период утраты 1855 года, Толстого подхватила очередная восходящая спираль депрессии.
На месте проигранного Толстым дома в Ясной Поляне сегодня лежит камень с надписью: «Здесь стоял дом, в котором родился Л. Н. Толстой»
Вскоре, мартовским вечером, Толстой отправился прогуляться по гравийной дорожке в окрестностях казармы. Неделями он ходил в походы, делал гимнастику, честно стараясь сохранять твердость духа и сопротивляться соблазнам. Но все это казалось механическим, поверхностным – до того мартовского вечера, когда он ощутил под ногами каменистую тропу, вдохнул аромат первых весенних побегов, взглянул на небо и впервые за несколько недель увидел бездонный чернильный свод, пронизанный мириадами мерцающих, словно оживших, звезд. В одно мгновение продолжавшимся не одну неделю смятению и самобичеванию, казалось, пришел конец. Однако вместо того, чтобы падать на колени и простирать руки к небесам, Толстой сделал другое – он приблизил небо к земле; под впечатлением от этой грандиозной картины и состоявшегося ранее в тот же день разговора с товарищем-офицером решил воплотить в жизнь грандиозную идею:
Вчера разговор о божест[венном] и вере навел меня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. – Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле{52}.
Вот он стоит на невзрачной каменистой тропе в глубокой провинции, в Богом забытой крымской деревне и вместо того, чтобы перерезать себе горло (чего, по его мнению, заслуживает), размышляет об основании новой религии. Конечно, такое дело требует времени, так что Толстой продолжает играть, путаться со случайными азиатскими красотками и с похмелья спать до полудня. Его по-прежнему мучают приступы ненависти к себе: «Удивительно, как я гадок и как вовсе несчастлив и сам себе противен»{53}, – напишет он в июне, всего через несколько месяцев после озарения. Но во всяком случае на краткое мгновение, после одной из самых страшных финансовых и личных потерь, он был потрясен видением, которое позднее станет источником вдохновения при написании философских трактатов и художественных произведений, и не в последнюю очередь – при создании его самого жизнеутверждающего шедевра.
Ведь если и можно сказать, что в «Войне и мире» Толстой исповедует какую-либо религию, то разве что религию самой жизни со всеми ее радостями, победами и разочарованиями. «Блаженство на земле», о которым он писал в дневнике, предполагает веру не столько в мир,
