для такого стиля работы Салтыкова (как и во многих подобных случаях) повторами тех или иных персонажей, сюжетов, мыслей, фраз в других текстах (очерках), писавшихся параллельно.
Практически неразвивавшийся сюжет «Современной идиллии» из главы в главу (из года в год) буквально воплощался лишь в бесконечных разговорах персонажей о том, что нынче время «годить». Наконец, по прошествии года с начала публикации повести, в пятой главе возникает идея действия: надо бы «жида окрестить!» (15. 1. 84). Но идея тут же брошена, действие снова останавливается и погружается в прежнее: «годить». Лишь через четыре с половиной года, очевидно раздраженный вынужденной и неорганичной для себя ролью ходатая за евреев, одновременно с «Июльским веянием» Салтыков возвращается к брошенному сюжету с «крещением жида» и, наконец, этой авантюрой запускает динамику действия повести. Тут является «странствующий полководец» Полкан Самсонович Редедя, который в качестве «обрусителя» в Западных губерниях «произвел сильную рекогносцировку между жидами и, сбив их с позиций, возвратился восвояси, обремененный добычей» (15. 1. 126); комические рассказы Редеди о своих подвигах сводятся, например, к историям о том, как он топил жидов «массами… массами… плотину из них в Западной Двине» (15. 1. 274). В дальнейшем герои повести добираются наконец до княжеской усадьбы, «которую арендовал искомый еврей» (15. 1. 246) Лазарь Давыдыч Ошмянский с пунцовыми губами, выпученными глазами, слюнями в углах рта, которые он то и дело посасывает (15. 1. 251). Оказалось: владелец, у которого дела шли плохо, решил, что еврей «ловчее вызудит запутавшийся мужицкий пятак, чище высосет мужицкий сок» (15. 1. 250). Следует обстоятельный рассказ, подтверждающий талант еврея-предпринимателя все обращать себе в пользу с помощью разнообразных «гешефтов» (15. 1. 253–266).
Впрочем, с крещением жида дело не сладилось; авантюристов ловят, отправляют в Петербург, судят по всяким комичным обвинениям и отпускают.
Лишь незадолго до кончины у Салтыкова сложились прочувствованные слова о незавидной доле еврейского ребенка: в рассуждениях о состоянии современной школы («Мелочи жизни»; 1886) он осудил разнообразные препятствия, предварительно чинимые поступающему в виде необходимости справок о его социальном происхождении и вероисповедании: «православный, католик или, наконец, еврей?[209] Для последних, в особенности, школа — время тяжкого и жгучего испытания. С юношеских лет еврей воспитывает в себе сердечную боль, проходит все степени неправды, унижения и рабства. Что же может выработаться из него в будущем?» (16. 2. 18). Впрочем, почти тут же последовало непременное (сакраментальное) порицание евреев…
О последней стихотворной переписке Зинаиды Гиппиус и Александра Блока в 1919 году
23 апреля 1919 года основательно болевшего всю зиму и начало весны 1919 года С. П. Каблукова, преподавателя математики женской гимназии А. П. Никифоровой, музыкального критика, секретаря в 1909–1913 годах Петербургского религиозно-философского общества[210], посетила давно с ним не видевшаяся З. Н. Гиппиус. На другой день, 24 апреля, Каблуков подробно записал в своем дневнике все городские новости, слухи, анекдоты, которые он узнал из полуторачасовой беседы с ней. Приводим полностью эту запись:
«Из вчерашних рассказов З. Н. Гиппиус.
1. По слухам, Карташев уехал в Париж, где он будет ведать делом снабжения <оккупир>ованного Петербурга предметами продовольствия[211].
2. Ее встреча в вагоне трамвая с А. А. Блоком. Происшедший диалог:
Он: Здравствуйте! Вы могли бы подать мне руку? (передался на сторону большевиков).
Она: Лично я могу подавать вам руку.
Он: Как же вы поживаете?
Она: Что же, ждем смерти. Вот в вашем положении не умрешь, а мы…
Он: Ну, умирают-то во всяком положении. — Длинная пауза. — Он вновь: А я вас люблю и всегда буду любить.
Она: И я вас люблю.
Публика с крайним любопытством относится теперь в этому диалогу, толкуя его как встречу двух бывших любовников и удивляясь их откровенным речам при посторонних.
Она замечает это, и диалог ее тяготит.
Он: А в будущем есть надежда, что наши прежние отношения восстановятся?
Она: Нет. Это — навсегда. Между нами друг к другу все пути уничтожены.
Выходя из вагона, она подала ему руку. Он эту руку поцеловал. Больше встреч не было.
3. Она призналась мне, что из всех „измен“ ей всего горше отступничество Андрея Белого и Ал. Блока, бывших ее друзьями 2 десятилетия.
4. Брюсов в Москве на службе у большевиков, „опускается на дно“ все больше и больше: наркотиками всякого рода спасает себя от мысли „Кем ты был и кем стал?“.
5. Колчак будто бы очень умен. На него можно надеяться. Крестьянам обещает он землю в частную собственность. Даже не против „Советов“, а только против „большевиков“. Нес в полках знамена с иконами Казанской, Смоленской и пр. С ним „идет“ еп. Андрей Уфимский впереди рати с крестом[212]. И будто от Колчака на днях бросали у нас прокламации на тему „да будет спокойно население, я не трону т. н. «советских служащих» не большевиков“.
6. Петербург усиленно эвакуируется: ежегодно 1000 рабочих отправляют из города.
7. На финский фронт шлют войска усердно и много.
8. Кронштадтское „чудо“. На танцев<альном> вечере некий сильно пьяный матрос пригласил девицу на танец. Она отказала, т. к. он был пьян зело. Тогда он сказал: „Хорошо! Не хочешь, так я найду себе пару!“ И, сняв икону Богородицы, пустился с нею в неприст<ойный> пляс. И через час внезапно умер. Смерть его была странная. Случай произвел впечатление.
9. О смерти В. В. Розанова. Умирал он по чину: соборовался, исповедовался и причастился. Когда все это было исполнено, он сказал: ну хорошо, а теперь подымите меня, я помолюсь своему (или „моему“) Богу. И далее произошло нечто неописуемое и непристойное. Все были поражены. Сочинениями его завладел Флоренский[213] — он их „оправославит“…»[214]
Из девяти зафиксированных Каблуковым сюжетов откомментируем два, имеющих отношение к Блоку.
Событие, изложенное в истории 2, в настоящее время широко известно. Впервые в печати сообщение о встрече Гиппиус и Блока 3 октября 1918 года в петербургском трамвае появилось в 1922 году в заметке Д. Ю. Гессена «Об одной встрече»[215]. Материалом заметки послужил именно дневник Каблукова. С тех пор эта часть дневника исчезла из поля зрения и считалась утраченной, пока в 1983 году не была принесена в Отдел рукописей Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина Л. Н. Тимофеевым. Широкую известность названная история получила после выхода из печати первого тома мемуаров Гиппиус[216]. Судя по тому, что текст разговора Гиппиус с Блоком, воспроизведенный в ее воспоминаниях, почти идентичен записанному Каблуковым, надо полагать, что предшественницей этих текстов была запись Гиппиус в погибшей впоследствии части ее дневника. Таким образом, в настоящее время самым ранним письменным источником разговора
