Мару смуглым цветом кожи
И кольцами своих кудрей.
Это интервью дает мне основание обнародовать свидетельство Бермана. Предварительно замечу только, что Лазарь Васильевич отнюдь не хотел что-либо доказывать или открывать своими воспоминаниями. Это не более чем характеристика Гумилева как человека, совершенно не приспособленного для амплуа конспиратора.
Именно Берман зимой 1920/21 года ввел Гумилева в круг заговорщиков.
История такова. В 1914 году в Петрограде существовал 4-й запасной бронедивизион. Был зачислен в него и Берман (как, кстати, и Шкловский; здесь они подружились). Многих объединяла тогда принадлежность к эсеровской партии. Однако, со слов Бермана, в конце 1910-х годов он отошел от партийной работы, сохранив при этом дружеские отношения со своими единомышленниками. Зная об этом, Гумилев обратился в ту пору к Берману с просьбой устроить ему конспиративную встречу с эсерами, объясняя это желанием послужить России. После неудачных попыток отговорить Гумилева от опасного шага Берман согласился выполнить его просьбу. При этом он предупредил заговорщиков, что с ними желает познакомиться один из лучших поэтов России (фамилия не называлась), и просил использовать его лишь в случае крайней необходимости. На эту встречу, с удивлением рассказывал Берман, Гумилев явился в известной всему Петрограду оленьей дохе, чем тотчас себя дезавуировал.
О том, что Гумилева все-таки использовали в «деле», Берман узнал летом 1921 года, когда Николай Степанович обратился к нему за помощью: принес две пачки листовок разного содержания и предложил поучаствовать в их распространении. Одна из листовок начиналась антисемитским лозунгом. «Связной» возмутился: «Понимаете ли вы, чтó предлагаете мне, Лазарю Берману, распространять?» Гумилев с извинениями отменил свою просьбу. Вскоре последовал арест поэта, затем казнь.
По словам Бермана, через некоторое время ему передали просьбу А. А. Ахматовой помочь отыскать место казни: связи Лазаря Васильевича с автомобилистами-военными были известны, и надеялись, что он отыщет человека, который вел машину с приговоренными. Эти расчеты оправдались. Нашли шофера, он указал на так называемый Охтинский пустырь (признанный сейчас наиболее вероятным местом казни район деревни Бернгардовка примыкает к Охте). От того же шофера узнали, что на месте казни выкапывалась большая яма, перебрасывалась доска-помост, на нее вставал расстреливаемый.
В 1923-м, в период подготовки процесса над эсерами, Берман был арестован. Тогдашний начальник Петроградской ЧК, небезызвестный Я. С. Агранов, в течение нескольких продолжительных бесед с Берманом склонял его к тому, чтобы тот в качестве одного из близких друзей Шкловского и соратников по партии публично обратился к Виктору Борисовичу с просьбой вернуться в Россию — ничего, мол, с тобой не сделают (Шкловский, вовремя почувствовав нависшую опасность, весной 1922 года переправился за границу). Берман от сотрудничества с ЧК отказался, но в одной из бесед с Аграновым, пользуясь выгодным положением «нужного» человека, задал ему вопрос: «Почему так жестоко покарали участников „дела“ Таганцева?» Последовал ответ: «В 1921 году семьдесят процентов петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь!»
Вот, собственно, и всё.
Участившиеся в последнее время споры о степени серьезности или выдуманности «дела» Таганцева производят грустное впечатление. Люди, казалось бы, не консервативных взглядов с прежним маниакальным упрямством исходят из догмы, что «хороший человек» Гумилев не мог ни в какой форме бороться с «хорошей» революцией и поэтому надо во что бы то ни стало добиваться его реабилитации — доказать, что он чист и невиновен перед властью большевиков. Еще куда ни шло, если бы толковали об оправдании в постыдных обвинениях — убийстве, поджоге, но здесь… Гордиться следует, что Гумилев одним из первых среди писателей попытался бороться с властью большевиков, пусть в наивной форме, неумело, но — бороться!
И еще: а захотел бы такой реабилитации от этой власти сам Гумилев?
Обэриуты, чинари… Мания классификации, или Так делается наука[224]
Точная терминология — один из признаков основательности науки. И один из ее соблазнов. Наука о литературе охотно оперирует, например, наименованиями литературных объединений для описания тех или иных явлений или персонажей. Такой науке кажется достаточным указать: арзамасская эстетика, рапповская идеология, поэтические идеалы суриковцев, серапионовец — и характеристика конкретного писателя состоялась. Опасность впасть во внеисторичность в пользовании подобными универсалиями кажется очевидной, в особенности если иметь в виду, с одной стороны, гомерические размеры моды на литературные группировки, например в 1920-е годы, когда в их основании подчас отсутствовали какие-либо содержательные эстетические принципы, а с другой, насильственное прекращение в конце 1920-х – начале 1930-х годов деятельности большинства таких групп, в результате чего встает вопрос, продолжать ли считать, например, последующее творчество А. Г. Малышкина «перевальским» (один из множества подобных примеров).
Фактором, оказывающим решающее влияние на введение в научный обиход наименования того или иного литературного объединения, является наличие у такого объединения манифеста. Программа-манифест, независимо от степени его внятности и осмысленности, ставит любую из групп, оснастивших себя таким документом, в контекст истории литературы. И, напротив, те, кто не позаботились о создании соответствующего программного документа, в истории литературы оказываются как бы несуществующими.
Сказанное относится к еще совсем короткой (но уже проявившей отмеченные выше свойства и обросшей к тому же разнообразным научным «сором») истории изучения «Объединения реального искусства» (ОБЭРИУ) и к сопутствующему наименованию некоторых членов этого объединения термином «чинари».
Обратимся к краткому конспекту подлинных событий, породивших то и другое наименования.
В конце марта – начале апреля 1925 года начинающий поэт Даниил Хармс познакомился с уже вступившим в Ленинградское отделение Всероссийского союза поэтов А. И. Введенским[225], и возникла дружба, которая сохранится между ними на всю жизнь. К тому времени, с начала 1925 года, Хармс состоял в «Ордене заумников DSO», возглавлявшемся А. В. Туфановым; в это объединение вслед за своим новым другом вошел и Введенский[226].
Тогда же Хармс приобрел еще одного, как окажется, друга на всю жизнь — Я. С. Друскина, преподавателя русского языка и литературы, затем музыканта, преподавателя математики, философа[227]: «Весной или летом 1925 года Введенский однажды сказал мне: „Молодые поэты приглашают меня прослушать их. Пойдем вместе“. <…> Из всех поэтов Введенский выделил Даниила Хармса. Домой мы возвращались уже втроем, с Хармсом. Так он вошел в наше объединение. Неожиданно он оказался настолько близким нам, что ему не надо было перестраиваться, как будто он уже давно был с нами»[228]. Под «нашим объединением» Друскин подразумевает, помимо своего однокашника Введенского, с которым подружился в 1922 году, другого школьного товарища — Л. С. Липавского[229], начало дружбы с которым он относил к 1918 или 1919 году (в свою очередь, Введенский с Липавским не
