(имеется в виду Введенский. —
В. С.). Этот скептик проплёванный ни на какое название, кроме чинаря, не гож. Долгожданное решение этой задачи наконец пришло. Надо полагать, решение блестящее» (5. Кн. 1, 146). Из этой записи следует, что Введенский сопротивлялся административной активности Хармса и принуждению к переименованию себя в «академика» или «левого классика». Этого по существу и не произошло: 3 апреля 1927 года в газете «Смена» журналисты Н. Иоффе и Л. Железнов в статье «Дела литературные… (О „Чинарях“)» рассказали о скандальном выступлении «третьего дня» на собрании литературного кружка Высших курсов Искусствоведения «чинарей» Введенского и Хармса[249]; на эту статью последовало опровержение от Академии Левых Классиков за подписями: «Чинарь А. Введенский, Чинарь Д. Хармс»[250]. Таким образом, и внутри нового образования — Академии Левых Классиков оба остаются приверженцами наименования себя чинарями.
Осенью 1927 года, по воспоминаниям Бахтерева, Академия Левых Классиков становится секцией Дома печати, но с выполнением поставленного директором условия убрать из наименования группы слово «левый», которое «приобрело политическую окраску»[251]. Между тем 1 ноября в Доме печати состоялось выступление «некой левой группы», заумных «Авто-ритетов бессмыслицы»[252] (как помним, это вторая часть подписи, которую ставил под своими произведениями Введенский, а первая — «чинарь»).
Все же новое наименование для группы пришлось придумать, тем более что был спроектирован большой театрализованный вечер, на котором его участники решили заявить о своих принципиальных творческих позициях.
Наименование придумал Бахтерев: «Я предложил назвать секцию Объединением реального искусства. Сокращенно Обериу. Название было признано удовлетворительным и без особого энтузиазма принято с поправкой Хармса: затушевать слово, лежащее в основе, заменить букву „е“ на „э“»[253]. Насколько Хармсу было не по душе (или, напротив, безразлично) это новое наименование, легко увидеть по тому, как он его коверкал, упоминая в своих записных книжках: «Заседание Обэрэриу» (5. Кн. 1, 184); «В пятницу послать открытки Ермолаевой и Юдину о заседании Обэрэлиу» (5. Кн. 1, 188)[254], — не приживалось оно в его сознании, хотя постепенно в течение 1928 года Хармс к нему, как видно, привык и научился правильно писать.
Вместе с тем (или несмотря на это) по-настоящему дорогие Хармсу автоопределения ему все-таки удалось, так сказать, «протолкнуть»: «левый» в названии театрализованного вечера «Три левых часа» и в статье «Обэриу» (которую стали интерпретировать как манифест группы), где Введенский был охарактеризован как «крайняя левая нашего объединения»[255], а чинари возникли в сценическом (режиссерском) варианте пьесы «Елизавета Бам», написанной Хармсом для вечера «Три левых часа» — двенадцатый «кусок» ее назывался «Кусок чинарский»[256].
Таким образом, в течение всего 1928 года и в начале 1930-го (о 1929 годе не сохранилось документальных свидетельств) происходили заседания ОБЭРИУ или выступления от имени этого объединения. В выступлениях участвовало (или планировалось участие) значительное число действующих лиц (не только литераторов, но и музыкантов, жонглеров, фокусников и т. п.) — это были в подавляющем числе перформансы, «левые» вечера, в которых публике предъявлялось не столько литературное творчество, сколько эпатажное зрелище, призванное ее удивить. А собственно членами ОБЭРИУ в конце октября 1928 года, как явствует из записных книжек Хармса, было четыре человека: «Считать действительными членами обэриу: Хармс, Бахтерев, Левин, Введенский» (5. Кн. 1, 255). Об эфемерности Объединения свидетельствует следующая далее запись: «Не надо бояться малого количества людей. Лучше три человека вполне связанных между собой, нежели больше, да постоянно несогласных» (Там же).
После выступления обэриутов перед студентами Ленинградского университета в апреле 1930 года (ни Введенский, ни Хармс, по-видимому, в нем не принимали участия) появилась статья Л. Нильвича с заглавием-приговором «Реакционное жонглерство (об одной вылазке литературных хулиганов)», которая начиналась словами: «Обериуты — так они себя называют»[257], и это означало в тогдашней политической ситуации дискредитацию Объединения и невозможность его дальнейшего существования.
ОБЭРИУ– вслед за Левым фронтом искусства, Левым флангом, Флангом левых и Академией Левых Классиков — на этом прекратило свое существование.
Непредубежденный взгляд на историю попыток Хармса в течение четырех с половиной лет (середина 1925 – начало 1930) создать и пропагандировать собственное литературное объединение не может не обнаружить два принципиальных обстоятельства.
Непременным атрибутом всех внешних перипетий этого процесса (то есть перемен в наименованиях) было понятие «левого», и Хармс претендовал на то, чтобы сделать такое «левое» объединение универсальным, включив в него не только писателей, но и художников, историков литературы, музыкантов, которых он полагал приверженцами «левых» эстетических взглядов. Поэтому, разумеется, по мановению газетной статьи или других критических выступлений Хармс мог или должен был перестать являться обэриутом, то есть членом завершившего существование формального объединения, но не прекращал в этот момент оставаться «левым» писателем, к каковым он себя все эти четыре с половиной года причислял[258].
Другое обстоятельство, на которое должно быть обращено внимание: с кем остался Хармс (или кто остался с Хармсом) после прекращения ОБЭРИУ и вообще всей его суеты по поводу создания литературного объединения. Все, что мы знаем о ближайшем творческом, интеллектуальном круге Хармса, указывает на Введенского, Липавского, Друскина — тех, кто вместе с ним с начала 1920-х годов называл себя чинарями, — а также на Н. М. Олейникова и Н. А. Заболоцкого (двое последних присоединились к этому кругу в конце 1925 года, а с 1928 года все названные лица, помимо Друскина, стали сотрудничать в детском журнале «Ёж», затем в «Чиже» и Детгизе). О том, что наименование «чинарь» не только не было забыто, но оставалось актуальным, свидетельствует стихотворение Хармса 1930 года «Я в трамвае видел деву…», где так назван Введенский (5. Кн. 1, 326), и это же подтверждает Введенский в 1936 году, так аттестуясь на визитной карточке А. Крученых[259]. Еще показатель-нее глубокую творческую близость названных лиц (нюансы личных взаимоотношений между некоторыми из них в данном случае несущественны) характеризует составленный Липавским текст «Разговоры» — запись бесед, которые они вели в 1933–1934 годах, регулярно собираясь на квартире Липавского или Друскина. И наконец, самым содержательным объектом для изучения степени взаимосвязи тех, кто с 1925 года называл себя чинарями, является их собственное творчество: дело не просто в том, что все они посвящали друг другу собственные сочинения (это, так сказать, внешнее выражение взаимной приязни), — они вели друг с другом постоянный творческий диалог[260], единство содержания которого обеспечивается общностью лексики и мотивов[261].
Можно, таким образом, сказать, что «чинарство» было для названных лиц неизменным родовым понятием, а остальные, калейдоскопически сменявшиеся наименования, — да и то не для всех, — видовыми.
Между тем за Хармсом, Введенским, Заболоцким и даже Олейниковым (который был «своим» в кругу чинарей, но никогда не только не
