входил формально ни в одно «левое» объединение, но не участвовал ни в одном их коллективном мероприятии) закрепилось наименование «обэриутов».
Разумеется, в первую очередь это произошло потому, что единственным из объединений, о которых шла выше речь, сумевшим составить свой манифест, было ОБЭРИУ. Чинари же не удостоили таким подарком будущих исследователей их творчества, и даже проектировавшийся доклад Липавского, который мог бы послужить заменой их программному документу, по-видимому, так и не был написан.
Другой причиной сведения к понятию «обэриутского» всего творчества названных писателей явилось отсутствие до недавнего времени публикаций как самого их творческого наследия, так и какого бы то ни было описания истории формирования и перипетий их взаимоотношений.
Изменение ситуации должно было последовать за первой публикацией мемуарного очерка Друскина «Чинари»[262], подробно рассказавшего о том, как сложился этот дружеский круг и какую творческую роль играл в нем каждый из участников. Вследствие этого были сделаны первые попытки откорректировать устоявшееся представление о значимости ОБЭРИУ: «<…>„Обэриу“ для „Чинарей“ было одним из кратковременных промежуточных этапов существования, более широкого и хронологически, и со стороны литературно-философской проблематики»[263], а также о достоверности описания литературных явлений исключительно через манифесты и декларации тех или иных группировок: «<…> описание истории литературы через историю сложившегося стандартного набора литературных группировок 20-х годов кажется недостаточным и не всегда истинным»[264].
Содержательное изучение творчества чинарей в их взаимосвязи предпринял Ж.-Ф. Жаккар в своей диссертации, где посвятил им отдельную главу[265].
Между тем в 1994 году появилось крайне противоречивое издание, которое, с одной стороны, заглавием и собственно включенными в него авторами и их произведениями должно было демонстрировать историко-литературную содержательность ОБЭРИУ как литературного сообщества, но, с другой, — во вступительной статье и примечаниях — последовательно и здраво опровергало эту идею[266].
В книгу включены произведения Хармса, Введенского, Заболоцкого, Бахтерева, Олейникова и К. К. Вагинова. При этом об Олейникове справедливо сказано, что он в ОБЭРИУ не входил, а входивший формально Вагинов был довольно далек от него по существу[267]; что «<…>содержание самого понятия „обэриутское творчество“ представляется весьма расплывчатым»[268], а между поэзией разных членов объединения существовали «глубокие различия»[269], и что вообще ОБЭРИУ напрасно «стало отождествляться с именами бывших „чинарей“. Такое отождествление является суживающим <…>»[270]. Сказанное не может не вызывать вопроса, какими же научными мотивировками оправдано было издание сборника под таким заглавием, самим фактом своего появления, вопреки разумным рассуждениям во вступительной статье, очередной раз закреплявшего за включенными в него авторами наименование обэриутов? По-видимому, вопреки фактам и здравому смыслу, одной лишь магией существования манифеста, которым обэриуты заявили о себе накануне их знаменитого вечера «Три левых часа». Не удивительно вследствие этого, что значительно возросшая за последнее десятилетие литература о Хармсе и Введенском пестрит наименованием их обэриутами.
Более того, М. Мейлах, некогда, как сказано выше, трезво оценивавший скромное место ОБЭРИУ в творческом пути Хармса или Введенского, в последние годы ввел в научный обиход экзотическое и претенциозное понятие «обэриутизма» как образа их жизни (жизнетворчества)[271], а самим эмоциональным тоном своих нынешних рассуждений об обэриутах/чинарях демонстрирует, что научные позиции у отдельно взятого исследователя не только могут со временем кардинально меняться (что хорошо), но определяться и иными — порой отнюдь не научными — задачами[272].
Остается лишь надеяться, что наукообразные (и псевдонаучные) споры о терминах сменятся, в конце концов, емким «всесторонним исследованием» того интеллектуального текста, который создали своим разножанровым творчеством пятеро друзей: Хармс, Введенский, Липавский, Друскин и Олейников.
Даниил Хармс
Портрет с семьей на фоне Маркса
Папа
Ивана Павловича Ювачёва 28 сентября 1884 года суд приговорил к казни. Ему было тогда двадцать четыре года.
Сын богобоязненных родителей, он бесстрашно вошел в группу народовольцев — офицеров Черноморского флота и энергично вел революционную пропаганду среди моряков. В 1883 году его в числе еще тринадцати заговорщиков арестовали и заключили в одиночную камеру Петропавловской крепости. Однако спустя неделю после оглашения смертного приговора, по воле царя, казнь ему заменили бессрочной каторгой.
Отправки на этап он ожидал уже в одиночке Шлиссельбургской крепости. Здесь, по мнению заключенных, Иван Павлович сошел с ума. А по его собственным словам, лишенный внешних картин, он в своем сознании «рисовал много внутренних». Например: дни, недели, месяцы «созерцал храм Божий», построенный в своем воображении.
Он стал истово верующим христианином. Здесь, в крепости, по дороге на Сахалин и на самой каторге Иван Павлович написал несколько десятков духовных стихотворений — проповедей и молитв.
За добронравие и богобоязненность, а также благодаря усердию в изучении климата и флоры Сахалина Ивану Ювачёву было в 1899 году даровано помилование. Ему удалось вернуться в Петербург.
Еще во время сахалинской каторги он стал публиковаться под собственной фамилией и под говорящим псевдонимом Миролюбов. Сначала напечатал записки о Сахалине, потом воспоминания о Шлиссельбургской крепости и описания путешествий к Святым местам. Но своей главной миссией на этом поприще Иван Павлович считал христианские проповеднические сочинения.
В апреле 1903 года он женился. Дети рождались по четкому графику с отклонениями в несколько недель: первый сын Павел (назван так в честь дедушки по отцовской линии) — между 10 и 15 января 1904 года (он умер младенцем); второй, Даниил, — 16 декабря 1905 года; затем дочь Елизавета — 2 декабря 1909 года (впоследствии пытливый сын, обратив внимание на такую закономерность, напишет комическую историю о том, как его папа методично из года в год именно 1 апреля пытался зачать ребенка); только последняя дочь Наталья родилась в мае 1912 года (она тоже рано умерла).
Своих детей Иван Павлович воспитывал по переписке. Он служил инспектором Управления государственными сберегательными кассами, что было связано с постоянными, иной раз по многу месяцев подряд, поездками по России. Впрочем, пережитое одиночное заключение, вероятно, специфическим образом сказалось и в его образе жизни в Петербурге — имея семью, он снимал для себя отдельную комнату на стороне.
Ежедневное обращение к письмам и дневникам из многолетней привычки стало физической необходимостью. На каторге он вел дневники, куда записывал происходившие события и перипетии собственного душевного состояния. Позже, находясь в командировках, он ежедневно писал жене, а потом и детям. Подобного же требовал и от них. Жена обязана была скрупулезно отчитываться о здоровье детей и своем собственном, сообщать о расходах, о своих занятиях и всех мельчайших событиях каждого дня. Проповедническую функцию Иван Павлович исполнял в семье по написанному им самим еще в период каторги правилу: «качество у мужчин: рассудительность». Он «рассудительно» втолковывал в письмах жене, что она
