Гиппиус с Блоком оказывается дневник Каблукова.
Обратимся к сюжету 8.
Полагаем, что именно этот городской анекдот послужил толчком к последнему перед окончательным разрывом обмену стихотворными посланиями между Гиппиус и Блоком.
Через две недели после встречи Гиппиус с Каблуковым, 7 мая 1919 года, Блок получил от Д. С. Мережковского вложенное в конверт без адреса стихотворение Гиппиус «Бывшему рыцарю Прекрасной Дамы»:
Впереди 12-ти не шел Христос:
Так мне сказали хамы,
Но зато в Кронштадте пьяный матрос
Танцевал польку с Прекрасной Дамой.
Говорят — он умер. А если и нет?
Вам не жаль Дамы, бедный поэт?[217]
Нам не удалось отыскать хроникальных сведений, в точности подтверждающих достоверность дважды (в беседе с Каблуковым и в стихотворении Блоку) воспроизведенного Гиппиус анекдота.
Однако на то, что ему соответствовали некоторые реальные события, указывает, например, следующее сообщение: «На днях должно последовать распоряжение о запрещении устройства вечеров с танцами. Причиной этой меры служат постоянные скандалы на танцевальных вечерах»[218]. Еще ближе к рассказанному анекдоту кронштадтский источник: «Согласно распоряжения Кронштадтского Совета танцы распущены под страхом денежных штрафов. Однако это не останавливает любителей терпсихоры. Собираясь в частных квартирах, они захлебываются в „вальсах упоительных“[219]. Недавно была накрыта такая милая компания, состоящая в большинстве из матросов, в доме № 33 по ул. Урицкого. Хозяева, конечно, оштрафованы на 210 р.»[220].
Вероятно, передавая стихотворное послание Гиппиус Блоку, Мережковский изложил суть анекдота, послужившего источником стихотворения — если эта история не была уже известна Блоку. Так или иначе, но ответное послание Блока, записанное им в мае на посланной Гиппиус книге «Катилина. Страница из истории мировой революции», совершенно точно обозначает жанр первоосновы текста Гиппиус:
Вы жизнь по-прежнему нисколько
Не знаете. Сменилась полька
У них печальным кикапу[221]…
И что Вам, умной, за охота
Швырять в них солью анекдота,
В них видеть только шантрапу?[222]
Таким образом, городской анекдот послужил источником последней стихотворной переписки между Гиппиус и Блоком. Можно заметить, что разность политических позиций двух корреспондентов проявилась не только в различной оценке содержания анекдота, но и в несходстве отношения к самому жанру: охотное использование анекдота у Гиппиус и заметное желание его не слышать, не слушать («И что Вам, умной, за охота…») Блоком.
Предыстория гибели Гумилева
(Письмо в редакцию журнала «Даугава»)
В августовской книжке вашего журнала опубликована статья Р. Тименчика «По делу № 21 422» — о таганцевском заговоре и участии в нем Николая Гумилева.
Я архивист, служу в Отделе рукописей Публичной библиотеки в Ленинграде, и по долгу службы (а также, разумеется, вследствие собственных занятий) мне приходится вот уже двадцать лет беседовать с самыми разными людьми — владельцами личных архивов, в приобретении которых заинтересован наш отдел. Память сохраняет множество устных историй. Одна из них впрямую касается темы упомянутой статьи.
Это рассказ Лазаря Васильевича Бермана[223], услышанный от него в Москве в 1974 году.
Несколько слов о моем собеседнике. Он родился в 1894 году. Окончил в 1912 году Тенишевское училище, был секретарем редакции журнала «Голос жизни» (1914–1915), секретарем «Союза поэтов» (1920–1921), где какое-то время председательствовал Н. С. Гумилев. Издал сборник стихов «Неотступная свита» (1915), отмеченный Гумилевым, сборник «Новая Троя» (1921). Затем стихи печатать перестал, хотя писал их до последних дней своих (он умер в 1980 году).
Приведу одно его стихотворение (по словам Бермана, Шкловский, которому оно было прочитано, легко узнал в герое стихотворения Сталина):
Над кручей
Ты, верно, всех переживешь,
Кому сегодня солнце светит.
Уже, возможно, на примете
Существование мое.
Тех, кто в огонь раздули искру,
С кем шел ты рядом с давних пор,
Ты отмечаешь сам по списку,
Им вынося свой приговор.
Тебе во всем послушный ныне
Их Эрмий, под сирены вой
В закрытой наглухо машине
К черте увозит роковой.
К другим, что дней не протянули,
Приходишь ты, как скорбный гость,
Стоять в почетном карауле
За отворотом пряча трость.
В луче прожектора лазурном,
На Красной площади Москвы
Берешь с летучим прахом урну
Из рук растерянной вдовы.
И так редеет лес могучий,
Что брезжит небо над листвой,
И только ты стоишь над кручей,
Свинцовой, полной молний тучи
Почти касаясь головой.
<1939?>
В двадцатые годы Берман работал в детских журналах, в начале тридцатых уехал в Москву, занимался педагогической деятельностью.
У меня сохранилась магнитофонная запись воспоминаний Бермана о своей литературной работе, С. А. Есенине, Н. А. Клюеве, других литераторах, журналистах. Впоследствии часть этих материалов была перенесена им на бумагу. Но один сюжет автор не пожелал зафиксировать даже на магнитофонной ленте, а согласился лишь на устное повествование. Речь шла о Гумилеве. Опасения, мало понятные современному читателю, но факт остается фактом: в 1974 году восьмидесятилетний старик боится оставлять свидетельство об определенных исторических эпизодах. Впрочем, препоны к публикации сохранялись вплоть до наших дней.
Одна из причин — происходившая в семидесятые годы подспудная борьба за возвращение Гумилева в литературу. Легализации его имени способствовали выступления по радио, а затем и в печати Н. С. Тихонова с воспоминаниями о запрещенном поэте и другие попытки прорвать «блокаду». В этих условиях раскрывать обстоятельства ареста и казни Гумилева считалось тактически неверным. Видимо, и сегодня эта тактика имеет своих сторонников. Не пора ли ее оспорить?
Другим препятствием к обнародованию сведений Бермана была их форма. До недавнего времени я ничем не мог подкрепить его рассказ. Но вот И. В. Одоевцева в интервью журналу «Вопросы литературы» (1988. № 12) обронила фразу, которая, на мой взгляд, убедительно подтверждает подлинность упомянутого рассказа. Оценивая степень участия Гумилева в конспиративной деятельности в 1921 году, накануне ареста, Одоевцева упомянула одного «малоизвестного поэта», которого Николай Степанович назвал ей в качестве лица, причастного к «делу». «Я, к сожалению, не помню его фамилии, — посетовала Одоевцева, — только строку из его стихотворения почему-то запомнила…» Надо отдать должное памяти поэтессы: хотя она не всегда точна в своих мемуарах, но здесь почти безошибочно воспроизвела — и это по прошествии семидесяти лет! — строфу стихотворения Бермана из его книги «Новая Троя»:
Увы, как многие похожи —
Чем отдаленней, тем больней —
На
