было в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе[126].
Да ладно! Мерцающие звезды? Неизмеримые пространства? Летящая комета, похожая на вонзающуюся в землю стрелу? Что еще? Гигантский Купидон в небе? А действительно… почему бы и нет? Если бы римляне уже более 2000 лет назад не увидели созвездие Купидона в ночном небе, это наверняка сделал бы Толстой – ведь то, что мы замечаем, как он и сам не раз убеждался, часто является отражением не столько мира внешнего, сколько нашего внутреннего мира.
Пожалуй, из всех знакомых нам писателей только Толстой смог запечатлеть потрясающий момент рождения влюбленности, причем без всякого иронического подмигивания. Видимо, он не чувствовал необходимости стыдливо воздерживаться от описания любви в высоком ключе и в этом очень похож на своего героя. Такой приземленный и эгоцентричный человек, как Анатоль, никогда не испытает высоких чувств, которые испытывает Пьер. И в самом деле, если бы Пьера в тот момент увидела светская львица вроде болтливой Анны Павловны Шерер, она наверняка посмеялась бы над наивностью этого «молодого человека, не умеющего жить»[127]. Но каким же волшебным местом может быть мир для того, кто, глядя на ночное небо, видит не тьму и опасность, а мерцающие звезды и вонзающиеся в землю стрелы!
Действительно, говорит Толстой, любовь может сделать человека глупцом, но она может сделать его и мудрецом – более мудрым, чем большинство людей; ведь когда мы любим, то видим не только правду о другом человеке, но и всю правду окружающего мира, все плохое, уродливое и прекрасное.
«Полюби нас черненькими, – гласит русская пословица, – а беленькими нас всякий полюбит». Что-то подобное говорит и Толстой – через Пьера. Легко любить Наташу, когда она освещает мир своим заразительным пением или танцем в атласных туфельках и сверкающем белом бальном платье. Но как насчет тех не столь блестящих моментов, когда она дерзка, досаждает окружающим или откровенно неприятна? К чести Пьера, именно тогда в заплаканных глазах Наташи он видит сияние, исходящее из глубины ее души, и от этого сам начинает светиться намного ярче.
Что касается уязвленного князя Андрея – его охота за Анатолем оказывается неудачной. Вскоре он возвращается на поле боя и вечером перед Бородинским сражением продолжает размышлять о несбывшемся:
«Я понимал ее, – думал князь Андрей. – Не только понимал, но эту-то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту-то душу ее, которую как будто связывало тело, эту-то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил…» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которой он не удостоил связать свою судьбу»[128].
Но действительно ли князь Андрей ее понимал? Все случившееся глубоко ранит его, потому что в глубине души он знает, что поступил с Наташей плохо – послушавшись отца, а не своего сердца, соединил свою судьбу с ее судьбой не более искренне, чем мерзавец Анатоль. Эгоизм есть эгоизм, понимает князь Андрей (во всяком случае на уровне подсознания), в какие бы одежды ни рядился – в сшитое по последней моде платье или в наряд великодушного идеализма.
И вот, пресытившись жизнью после восьми лет разочарований, на следующий день князь Андрей как будто наблюдает и ждет, пока граната разорвется прямо перед ним. Он чувствует, что новая рана не похожа на полученную под Аустерлицем – она вполне может оказаться смертельной. Чего князь Андрей не знает, так это того, что взрыв гранаты приведет к одному из важнейших открытий в его жизни. Лежа в операционной палатке на поле боя, корчась от боли, он наблюдает за другим раненым, который рыдает как мальчик, с ужасом глядя на свою ампутированную ногу, все еще обутую в окровавленный ботинок. Это не кто иной, как Анатоль Курагин, на поиски которого князь Андрей потратил столько сил. Но теперь, вместо того чтобы ощутить прежнюю ненависть, он чувствует нечто совершенно иное:
Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями[129].
В этот момент князь Андрей видит самого себя – уязвимого человека, не хорошего, не плохого, но раненого и потому заслуживающего сочувствия. «Людей нельзя не любить: они все, мы все так жалки. Ужасно жалки»{93}, – писал Толстой за несколько лет до этого, приступая к работе над «Войной и миром». Действительно, слова «любить» и «жалеть» в России XIX века нередко употреблялись как синонимы. Итак, любовь начинается там, где кончается эго, где я вижу себя в тебе, а тебя во мне и благодаря этому мы оба становимся лучше, растем. В этом и заключается мудрость Пьера, когда он утешает Наташу, и князя Андрея, когда он видит Анатоля в операционной палатке.
Эту особую мудрость я видел и в одной русской женщине, которую когда-то знал. В 1980-е годы, в эпоху реформ Горбачева, алкоголизм в России принял характер эпидемии. Меня часто приводило в ужас то, что женщины были вынуждены заботиться о своих смертельно пьяных мужьях. «Почему она просто не бросит его?» – наивно спросил я у одного своего русского друга, чья мать каждый вечер тащила пьяного мужа домой. «Потому что она его любит, – просто ответил мой друг. – Она не сможет без него жить». Будучи воспитан в культуре, пропитанной рекомендациями психотерапевтов, бьющих тревогу по поводу всего, что хотя бы отдаленно напоминает созависимость, я инстинктивно отверг такие отношения как нездоровые, даже вызывающие жалость. Но однажды вечером увидел, как 50-летняя мать моего друга, слегка ссутулившись, поддерживает мужа своими большими обветренными руками, вцепившись грязными мозолистыми пальцами в его разорванную рубаху, а тот дышит ей в лицо мерзким перегаром и только моргает полными стыда глазами. Это было одно из самых ярких зрелищ, которые я когда-либо видел, столь же исполненное нежности, сколь и ужасающее, и я просто смотрел и слушал, находя в нем свидетельство существования той сострадательной любви, способность к которой, как считал Толстой, заложена в каждом человеке.
В эпизоде, который заставил многих читателей плакать, смертельно
