раненный князь Андрей лежит в избе примерно в 13 верстах от Москвы, в Мытищах, где оказался с обозом, везущим эвакуированных мирных жителей и раненых военных. Волею судьбы Ростовы покидали Москву в то самое время, когда князя Андрея и других раненых доставили в древнюю столицу, и теперь они едут в одном обозе, ночуя в одной избе. Наташа, которая уже несколько месяцев не видела князя Андрея, вскоре узнает о его присутствии. Позже, когда все засыпают и в темноте становится видно зарево московских пожаров, она осторожно, как котенок, бежит к его комнате, и ее сердце бьется так сильно, что она думает, будто что-то тяжелое ударяет в стены избы.
Князь Андрей в бреду концентрируется на красном круге света вокруг свечи у кровати, или на шуршании тараканов по полу, или на ритмичном жужжании мухи, парящей прямо над его лицом, то опускающейся, чтобы коснуться его горящей кожи, то поднимающейся рядом со странным звуком «пити-пити-питии». Может быть, он подсознательно слышал в жужжании мухи французское слово pitié – «жалость»? Вполне возможно, ведь в этот момент душа князя Андрея открыта и он видит, слышит и чувствует как никогда остро. Сквозь дымку расширенного осознания он видит сфинкса с бледным лицом, стоящего у двери, а затем оказавшегося перед ним и смотрящего на него испуганными блестящими глазами. Этот сфинкс, конечно, Наташа, которая на коленях придвигается к князю Андрею, берет его руку и начинает ее целовать. Он видит ее теперь с внезапной ясностью и глубиной:
– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!
– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.
– Простите…
– Что простить? – спросил князь Андрей.
– Простите меня за то, что я сде… лала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.
– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.
Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны[130].
Иными словами, он видит то же, что видел Пьер в зимнюю ночь годом ранее: настоящую Наташу, ее сияющую, ничем не замутненную человеческую сущность. Он обретает некое новое понимание, более глубокое, чем то, которое дает холодный рационализм в периоды уныния или фальшивое великодушие в периоды искания славы. Он постигает меняющую восприятие силу любви как единственный способ познания. Толстой считал, что именно эта сила позволяет нам видеть людей и окружающий мир такими, какие они есть, без предубеждений, без осуждения, во всей их загадочной красоте, всей их взаимосвязанности. Приживется ли в нем эта новообретенная мудрость или разрушится так же быстро, как и многие другие плоды его прозрений, еще предстоит узнать. Наташа во всяком случае не беспокоится о том, что может быть, а чего быть не может, – просто проживает настоящее как есть и с этого дня до конца поездки Ростовых остается рядом с раненым.
Учитывая ее примирение с князем Андреем, читатель начинает думать: может быть, помолвка будет возобновлена, если он поправится? Но об этом никто не говорит, тем более князь Андрей и Наташа, ибо в воздухе витают более серьезные проблемы. Теперь, когда Наполеон в Москве, «нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти, не только над Болконским, но над Россией заслонял все другие предположения»[131].
Через 40 лет после того, как Толстой написал эту трогательную сцену, он сам лежал в крохотной, тускло освещенной комнатке в красном домике начальника железнодорожной станции Астапово. Софья, узнав о местонахождении мужа, пришла к нему против его воли. Последователи Толстого не пускали ее к нему, пока он почти не потерял сознание. Наконец, осторожно войдя в комнату, она присела у постели, на которой лежал ее исхудавший муж, и, прислушиваясь к его тяжелому дыханию, прошептала: «Прости меня, прости меня»{94}. Но Толстой ее не слышал. Он умер через несколько часов.
Несмотря на все то, через что им пришлось пройти (в частности, во время трагических последних недель), Толстые прожили в браке почти 50 лет – впечатляющее достижение в любые времена, и особенно в ту эпоху, когда средняя продолжительность жизни составляла около 40 лет. Через 10 лет после смерти писателя старшая дочь Толстого Татьяна спросила у матери, думает ли та еще о муже. «О, постоянно, – ответила старая графиня, – постоянно… Меня так мучает то, что я плохо жила с ним. Но, Татьяна, говорю тебе перед смертью: я никогда, никогда не любила никого, кроме него»{95}. Ее любовь, пережившая всю боль их брака, в конечном счете стала образцом того самого эмоционального мужества и сострадания, которые Толстой воспевает в «Войне и мире».
49-я годовщина свадьбы Толстого, сентябрь 1910 г., за два месяца до ухода Толстого из дома и его смерти на железнодорожной станции
Глава 8
Семья
Семья это плоть. Бросить семью – это 2-е искушение – убить себя.
Л. Н. Толстой. Дневник, май 1881 г.{96}
Владимир Ильич Толстой не забывает своих корней. Праправнук писателя, директор Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна» известен тем, что успешно поддерживает семейные связи. Раз в несколько лет около 150 из более чем 350 потомков Толстого, проживающих в 25 странах, по приглашению Владимира Ильича приезжают в Ясную Поляну по случаю какого-либо семейного события – свадьбы, дня рождения, похорон… Мне довелось быть в Ясной Поляне, куда я приехал на конференцию, когда отмечалось одно такое событие: Толстые устраивали вечеринку по случаю 50-летия праправнучки Толстого, живущей во Франции. Я узнал об этом буквально накануне, когда в холле гостиницы «Дворянская усадьба» встретил своего друга Илью Ильича, племянника Владимира Ильича. Торжество было семейное, и я не был приглашен, но все же не мог пропустить такое событие, хотя наслаждаться им пришлось издалека.
Я стоял под огромной липой, укрывшись от дождя под гигантскими ветвями. Дождь становился слабее, капли воды почти не проникали сквозь густую листву. Была теплая июньская ночь, пахло свежестью, и мне было хорошо под липой, нравилось слушать, как тихий дождь барабанит по гигантским листьям, ощущать влагу в волосах и на рукаве рубашки. Веселая
