мире»: в сердечных делах мы часто находим фантазию более привлекательной, чем реальность. Это явление вполне может объяснить, почему проституция и порнография остаются наиболее процветающими отраслями независимо от экономической ситуации и почему во всем мире уровень разводов колеблется вокруг 50%. Если вы действительно хотите понять это любопытное проявление человеческой натуры, с которым Толстой не раз сталкивался на личном опыте, можете начать со сравнения любви (или нелюбви) двух главных героев романа к одной из самых прекрасных женщин во всей русской литературе.
Толстой предлагает нам сделать именно это, определенным образом выстраивая соответствующую часть книги: примерно тогда же, когда князь Андрей влюбляется (или думает, что влюбляется) в Наташу, Пьер снова оказывается в кризисе. «Пьер после сватовства князя Андрея и Наташи, без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать прежнюю жизнь»[122].
Конечно, причины кризиса вполне очевидны: горячее увлечение масонством давно угасло, своеобразная внутренняя политика братства и ставшее очевидным лицемерие масонов вызывают отторжение, и Пьер снова начинает сомневаться, искать, пить и слишком много есть. Теперь, когда его духовный наставник Баздеев умер, Пьеру не к кому обратиться за нравственным руководством. Более того, он по-прежнему живет в одном доме со своей женой Элен, которую терпеть не может. Она устраивает отвратительные вечера, чтобы выяснять, кто есть кто в московском обществе. Толпы гостей в его доме смотрят на Пьера свысока, считая его славным простоватым джентльменом, главными достоинствами которого являются отзывчивость (он всегда готов дать денег) и умение никому не мешать, – то есть чем-то вроде роскошного предмета мебели, незаметно стоящего в углу.
«Разве не он всей душой желал то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства?»[123] Да, Пьер всего этого желал, но ничего из этого не вышло, не так ли? И, словно проблем было мало, он к тому же осознавал, что его чувства к невесте лучшего друга, пожалуй, не таковы, какими им следовало бы быть. Пьеру становится все более неуютно в присутствии Наташи, и он решает как можно реже бывать у Ростовых, даже на время уезжает из Москвы под предлогом дел в Тверь. Но все намерения и стремления держаться на расстоянии от тревожно привлекательной Наташи – слабая позиция в борьбе с судьбой, которая находит способ свести их вместе.
По возвращении в Москву Пьер получает записку от Марьи Дмитриевны. Та просит срочно приехать к Ростовым по очень важному делу. Речь, конечно, идет о попытке побега Наташи, о чем уже сплетничают в Английском клубе. Если граф Ростов узнает об этом, есть опасения, что ему придется вызвать Анатоля на дуэль. Пьера просят помочь все уладить, сделать так, чтобы Анатоль убрался из города, а затем попытаться утешить растерянную и все еще проявляющую непокорность Наташу.
По пути к Ростовым Пьер случайно встречает Анатоля в санях, причем тот одет с иголочки – он в великолепной амуниции сердцееда и военного щеголя. «И право, вот настоящий мудрец! – думает Пьер, с завистью глядя на румяного красавца, чье лицо утонуло в бобровом воротнике, на голове шляпа с белым плюмажем, а завитые, напомаженные волосы осыпаны снегом, – ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел, доволен и спокоен»[124].
Ах! Как хорошо я понимаю Пьера в эту минуту. В 15 лет дорого бы я дал, скажем, за то, чтобы быть похожим на Криса, загорелого теннисиста из Ист-Гранд-Рапидса! Достаточно было лишь одной его хорошо отрепетированной улыбки, чтобы девушки согласились пуститься в плавание по его идеальному миру (иногда и вместе с ним, с этим парнем, на яхте его отца). А годы спустя мечтал быть похожим на старого товарища по колледжу, который стал высокопоставленным руководителем. За, казалось, безграничную способность хватать все, что могло удовлетворить его неутолимый аппетит, – будь то в зале заседаний или в спальне – его прозвали Акулой.
Но подождите, говорит нам Толстой, ведь именно Пьер в эту минуту – настоящий мудрец (что бы это ни значило), именно потому, что действует исходя из искренней заботы о ком-то, а не о себе. Конечно, в ту зимнюю ночь он мог бы остаться дома и, свернувшись калачиком, с книгой и бутылкой вина залечивать раны, нанесенные несчастным браком с Элен и хаосом, в который снова превратилась его жизнь. Но он едет к Ростовым, чтобы разгребать эмоциональные обломки, оставленные Анатолем. Возможно, именно поэтому, как бы ни хотелось Наташе поделиться с Пьером ее сдерживаемым стыдом и гневом, она чувствует себя ошеломленной и даже обезоруженной «кротким, нежным, задушевным голосом этого человека», пришедшего поступать правильно:
– Не говорите со мной так: я не стою этого! – вскрикнула Наташа и хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал ее за руку. Он знал, что ему нужно что-то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.
– Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди для вас, – сказал он ей.
– Для меня? Нет! Для меня все пропало, – сказала она со стыдом и самоунижением.
– Все пропало? – повторил он. – Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей[125].
Позже Пьер со смущением будет вспоминать эти неосторожные слова, но в тот момент они суть чистая правда и потому совершенно уместны. Наградой за искренние, идущие от сердца слова, за поступок, продиктованный инстинктивной добротой, а не эгоистическими соображениями, как у Анатоля, станет одно из величайших озарений в жизни Пьера. Утешив Наташу, он едет на извозчике домой по зимним улицам, смотрит на небо и видит знаменитую комету 1812 года, которая, по мнению многих россиян, предвещает большую опасность. Так думают многие – но не Пьер:
…В Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду, которая как будто, с невыразимой быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место на черном небе и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что
