что однажды, в не слишком отдаленном будущем, его желудок будет наполнен не икрой и пирожными с кремом, а личинками и грязью. Вещный мир неизбежно начинает выглядеть и пахнуть лучше, становится вкуснее, а многие персонажи учатся жить так, словно умирают, – к чему, как напоминает нам Толстой, мы все, хотя и медленно, неуклонно приближаемся с каждым днем, с каждой минутой.
В начале романа, когда молодой Николай Ростов полагает, что вот-вот будет убит атакующими французскими солдатами, его первая мысль – о том, как хорошо быть живым. Он смотрит на сверкающие голубые воды Дуная, великолепное небо, сосновые леса, окутанные туманом, и внезапно его поражает эта красота:
Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцовито блестела вода в далеком Дунае! <…> И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни – все слилось в одно болезненно-тревожное впечатление[187].
Через несколько сотен страниц, во время Бородинского сражения, обычно отстраненный князь Андрей обнаруживает, что даже вонючая полынь пахнет приятно, если тебе едва не снесло голову разорвавшейся гранатой:
«Неужели это смерть? – думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. – Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух…»[188]
Замечаете закономерность? Если бы автор «Войны и мира» был жив сегодня, он, наверное, радовался бы существованию современных методов подавления физической боли умирания, но можно с уверенностью предположить, что он не воспользовался бы возможностью криоконсервации. Дело в том, что, отнимая у человека память смертную, у него отнимают также способность к бытию, к проживанию мгновений жизни во всей их полноте. Проблема, сказал бы Толстой, в том, что большинство из нас не обладают этой способностью.
На своих занятиях и мастер-классах, посвященных «Смерти Ивана Ильича», я предлагаю участникам представить, что им осталось жить полгода. На что бы они потратили это время? Большинство людей считают, что ответить на этот вопрос честно практически невозможно. Многие лишь нервно хихикают или вообще отключаются; впрочем, другие говорят, что, по их мнению, человек, которому осталось жить полгода, сказал бы или должен был бы сказать то-то и то-то. По большей части это чисто гипотетические предположения, из чего можно сделать вывод, что у большинства людей достаточно соображений и стереотипных представлений о смерти, но им чрезвычайно трудно представить ее реальность для себя.
Возможно, для этого есть веские основания. Вполне возможно также, что мы, люди, запрограммированы не задумываться слишком надолго о своей смертности. В конце концов, это может поставить нас в положение солдат, погибающих в бою не от огнестрельных ранений, а от страха быть убитыми, под воздействием которого они делают роковые ошибки, сдаются врагу, попадают в плен. Сам Толстой из-за страха смерти несколько раз оказывался на грани самоубийства. Тем не менее молодые люди из Бомонтского исправительного центра для несовершеннолетних в Виргинии, с которыми я и мои студенты обсуждаем «Смерть Ивана Ильича» в рамках моего курса «Книги за решеткой: жизнь, литература и лидерство», настаивают, что не думать о смерти, может быть, не менее страшно и разрушительно, чем думать о ней. Выкинуть смерть из головы, как они объясняют с удивительной откровенностью и проницательностью, – это один из способов, который используется ими для защиты от эмоционального насилия, постоянно присутствующего в их жизни. Но в итоге, признаются они, использование такого «защитного экрана» приводит к тому, что им становится слишком удобно избегать сложных вопросов о своем поведении и образе жизни, которые необходимо задавать.
Чрезвычайно отрадно видеть, как повесть Толстого о человеке, который пробуждается к жизни, лишь поняв, что умирает, вдохновляет этих молодых людей в возрасте от 17 до 20 лет на то, чтобы рассказывать мне и моим ученикам о людях, умерших у них на глазах, ошибках, которые они совершили, и возможностях, которые они упустили или которых вообще никогда не имели. Это неизбежно заставляет всех нас, представителей рода человеческого, чувствовать себя более тесно связанными с нашими собратьями, и укрепляет мое убеждение в том, что Толстой, пожалуй, самый универсальный из всех великих русских писателей, а тема смерти у него – самая проработанная и обсуждаемая.
«Война и мир» не короткая повесть, не притча, как «Смерть Ивана Ильича». Тем не менее о смерти здесь говорится c таким же пониманием, в том же ключе, с такой же силой и прямотой. Большинство из нас не любят думать о смерти, говорит нам Толстой в этом масштабном произведении, и, учитывая все радости, которые дарит нам жизнь, возможно, с этим действительно не стоит перебарщивать. Тем не менее на каком-то интуитивном уровне мы понимаем одну вещь – и Толстой понимает, что мы ее понимаем: смерть, как секс и война, вечна, а мы, увы, нет. Поэтому, если мы хотим прожить нашу короткую земную жизнь достойно, лучше смириться с этим. Иными словами, как писал Толстой в работе «В чем моя вера?», «жизнь есть жизнь, и ею надо воспользоваться как можно лучше»{125}.
Действительно, горькая правда о самом трагическом персонаже «Войны и мира», князе Андрее Болконском, заключается в том, что ему так и не удается принять эту истину. Как и в другие моменты внезапного прозрения – когда он лежал раненый под Аустерлицем, беседовал с Пьером на плоту или встретил ту черноволосую тоненькую девушку в Отрадном, – страстная любовь к жизни, внезапно вспыхнувшая на Бородинском поле, длится недолго – всего около двух секунд. Стоит герою задуматься о том, сколь сильно он любит траву, землю и воздух, как его мысли перескакивают на другое: «…он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят»[189]. Поэтому, вместо того чтобы упасть на землю, как другие офицеры, он просто стоит и смотрит, как граната, вертящаяся, словно волчок, вот-вот взорвется прямо перед ним, и говорит адъютанту: «Стыдно, господин офицер!» За что? За попытку спасти ему жизнь? Человек, которого так беспокоит то, что о нем подумает мир, думает совершенно не о том, как мгновенно принять спасительное решение. Впрочем, это не так уж и удивительно для того, кто вечером накануне боя пришел к выводу, что его жизнь была долгая, жестокая иллюзия:
Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без
