безжизненном, с запекшимися губами лице князя Андрея, оживляемом лишь холодным, почти враждебным взглядом, было нечто такое, что делало его размышления о любви и вечной жизни… далекими от жизни, отчужденными. Он и сам это чувствует: «Мысли эти показались ему утешительны. Но… чего-то недоставало в них, что-то было односторонне личное, умственное – не было очевидности»[198]. Он абсолютно прав. Но разве могло быть иначе? То, что умирающий князь Андрей говорит о любви, прекрасно; однако то, как он на самом деле проявляет любовь в этой и любой другой сцене романа, – совсем другое дело.
Джордж Стайнер[199] утверждал, что в «Войне и мире» есть несколько сцен – вроде той, о которой шла речь выше, – где Толстой «передает психологическую истину через риторическое, внешнее утверждение или путем вложения в сознание персонажей рассуждений, которые кажутся чересчур назидательными»{126}. Наблюдение Стайнера достаточно точно – в отличие от его трактовки. Философская абстракция в этой сцене – плод размышлений не Толстого, а князя Андрея. Ведь автор знает то, что знаем и мы: князь Андрей не способен установить связь с окружающим миром на интуитивном, эмоциональном уровне, в то время как умирание – это больше, чем просто причина декатексиса; это также естественная рефлексия, размышления человека о том, как он прожил жизнь.
«Да, им это должно казаться жалко! – подумал он. – А как это просто!»[200] И, собравшись с силами, князь Андрей пытается вспомнить строчку из Евангелия – но лишь для того, чтобы заключить, что княжна Марья и Наташа поймут ее по-своему. Поэтому он молчит и думает: «Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все наши, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они – не нужны»[201].
В каком-то смысле он, конечно, прав. Многое, многое из того, чего мы желаем и что ценится в этом мире, становится ненужным, когда освещается холодным белым светом смерти. Но князь Андрей имеет в виду не только мирские амбиции и стремления, о которых размышлял вечером накануне Бородинской битвы. Нет, он также имеет в виду все эти «глупые» мелочи, которыми княжна Марья в этот момент пытается утешить его – и себя тоже, – например, предлагая привести его сына Николеньку; на это князь Андрей отвечает улыбкой, но сестра понимает, «что это была улыбка не радости, не нежности к сыну, но тихой, кроткой насмешки над тем, что княжна Марья употребляла, по ее мнению, последнее средство для приведения его в чувство»[202]. Княжна Марья в ужасе, и можем ли мы винить ее? Единственное, что она хочет сделать для брата, – помочь ему утвердить связь с семьей, увидев единственного сына, соединиться с ним, узнать его и дать ему отцовское благословение перед смертью. Но князь Андрей не способен это понять и даже немного презирает усилия сестры, подтверждая справедливость предположения княжны Марьи, что «страшно далек он был теперь от всего живого»[203]. Князь Андрей по-прежнему отрицает свою природную связь с жизнью и, хуже того, высмеивает необходимость утешительного ритуала для тех, кто видит, что он умирает.
Когда я пишу это, я ловлю себя на том, что смотрю во двор. Там под дубом похоронен мой котенок Манки-обезьянка. Я вспоминаю, как мы с женой Корин долго выбирали это место, – мы хотели, чтобы там правильно сочетались свет и тень; вспоминаю бесчисленные визиты к ветеринару и тысячи долларов, выплаченные специалистам, чтобы понять, можем ли мы сделать что-то – что угодно, лишь бы вылечить врожденную болезнь котенка; вспоминаю, как рассматривал деревянные шкатулки, выбирая самую подходящую для моего маленького друга. Я даже сохранил письма, которые писал ему после его смерти; в них я просил прощения за то, что мы не были рядом, когда он умер – совершенно неожиданно, от другой болезни, о которой мы и не подозревали; это случилось во время нашего медового месяца. Могу только вообразить, каким жалким все это показалось бы такому человеку, как князь Андрей, – не в последнюю очередь потому, что наши чувства и переживания были направлены всего лишь на домашнего любимца. Но мне все эти нелепые действия были совершенно необходимы – точно так же, как княжне Марье и Наташе было необходимо все то, что они делали в дни, предшествовавшие смерти князя Андрея.
«Вот скотина! – выпаливает один из моих учеников, когда мы обсуждаем эту сцену. – Посмотрите, как он ведет себя с сестрой на смертном одре!»
«Да, давайте смотреть, но не надо… судить, – отвечаю я с не характерной для меня резкостью; я хочу заступиться за князя Андрея. – Как мы можем, в конце концов, исцелять других, когда сами умираем? – спрашиваю я. – Где учебники, которые учат нас таким вещам?»
Дело в том, что в этой сцене Толстой выводит нас за рамки понимания того, что правильно, а что неправильно, – за рамки стандартных ответов – и лицом к лицу сталкивает с глубочайшими тайнами жизни. Его современники, вскормленные романтической литературной пищей, привыкли к сценам прямолинейных признаний в любви, сентиментальных путешествий в глубины памяти, может быть, даже несколько истерических сожалений на смертном одре. Но Толстой не кормит нас подобными блюдами. Нет, он пишет, чтобы сказать всем нам, что смерть никогда не бывает такой, какой мы ее представляем, – ни для умирающего, ни для людей, становящихся ее свидетелями. Смерть, как и сама жизнь, бесконечно более удивительна и загадочна, чем может охватить наш рациональный разум. Смотрите на нее, говорит Толстой, думайте о ней. Будьте рядом с умирающим и будьте спокойны, как княжна Марья и Наташа, которые в последние часы жизни князя Андрея «не плакали ни при нем, ни без него, но и никогда не говорили про него между собой. Они чувствовали, что не могли выразить словами того, что они понимали»[204].
В 1865 году, через несколько лет после начала работы над «Войной и миром», Толстой писал Л. И. Волконской: «В Аустерлицком сражении, которое будет описано, но с которого я начал роман, мне нужно было, чтобы был убит блестящий молодой человек». Однако затем планы изменились, и писатель решил «сделать блестящего молодого человека сыном старого Болконского. Потом, – продолжал Толстой, – он меня заинтересовал, для него представлялась роль в дальнейшем ходе романа, и я его помиловал, только сильно ранив его вместо смерти»{127}. С какой целью он это сделал, писатель никогда не говорил, но, возможно, мы сможем это понять,
