места проживания группы:
йыр-пыд сётон (букв. «отдание головы и ног»),
виро сётон (букв. «отдание крови»),
вал сюан (букв. «свадьба коня»),
кулэммурт сюан (букв. «свадьба умершего»). Это был поминальный обряд, проводимый в честь человека пожилого возраста не раньше, чем через год после смерти. Жертвенным животным была корова — если жертву приносила дочь после смерти матери, лошадь — если жертву даровал сын умершему отцу. Жертвенное животное должно было быть черной масти и без всякого изъяна. Для жертвенной трапезы варили голову лошади или коровы, ноги, мясо с левого бока. После трапезы с большим кругом родственников кости от головы и ног, копыта, остатки шерсти складывали в лукошко и, провожая «77 поколений гостей», отвозили лукошко к специальным деревьям, за реку, в лес, на кладбище. Поезд с лукошком ехал как свадебный — с весельем. Похоронный и свадебный обряды в мифологической картине мира осознаются как аналоги, ведь окончание жизни — это свадьба со смертью. Привезенные на место жертвования кости головы и ног чаще всего вешали на ветви ели:
«В самый день поминовения в шалаше (куале. — М. С.) разводят огонь, и там голову и ноги палят в огне сам муж или жена его. Затем промывают водой и варят. Наливают в чашку бульона, сколько нужно, потом спускают крупу и варят кашу. Потом вечером извещают родственников, чтобы собирались поминать родителей. По-вотяцки это называется “атайез, анайсз бирместыны”, т. е. в упокоение родителей — отца и матери…
В доме, в котором должно совершаться поминовение, покрываются скатертью два стола — в переднем углу и у печки. Первый для мужчин, второй для женщин… Хотя и говорят, что посвящают голову и ноги, но однако полагается и мясо. На каждый стол ставится большая деревянная чашка каши. В каше в средине выделывают ложкой ямку, куда кладется растопленное масло, и при еде каждую ложку каши обмакивают в масло. У вотяков нет обыкновения мешать масло в каше. Мясо и кости кладут в начевки (сеяльницы) и ставят на стол. Ставится также часть кумышки, налитая из бутылок в одну небольшую деревянную чашечку, называемую по-вотяцки чарка (или еще сюмык), и пиво, если есть. …Каждый говорит: пусть дойдет наша жертва до вас, покойтесь, живите мирно (голодом не живите), Йыр-пыд даем.
<…> Кости после еды собираются в ЛУКОШКО, которое до времени стоит на полу… Затем запрягают сколько есть лошадей с колоколами, и мужики провожают кости, холстинки и монеты, собрав все в одно лукошко, на известное место» [Васильев, 1906: 58–60].
В обрядовых напевах на отдание ног и головы пелось:
Для мужчины:
Ой, благослови, благослови, родимый отец.
Твою любимую лошадь мы жертвуем,
Твою любимую лошадь мы жертвуем.
Ой, ждет, наверное, ждет. Родимый отец,
Большие ворота, ой, отворив,
Большие ворота, ой, отворив.
Для женщины:
Анне корову жертвуем
С золотыми рогами и серебряными копытами,
С золотыми рогами и серебряными копытами.
Дарственная наша корова пусть будет молочной,
Дарственная наша корова пусть будет молочной!
Оставшиеся (после жертвы животные) пусть будут здоровы,
Оставшиеся (после жертвы животные) пусть будут здоровы.
Анна, прими нашу жертву.
[Владыкин, 1994: 331, 332]
Музъем утӥсь ош — бык-хранитель земли / воды и жертвенный бык «с золотой шерстью, с серебряными копытами, с серебряными зубами» — не просто подземные / подводные жители. Как и рыба, они — воплощение тела земли, поэтому их движение вызывает землетрясение, поэтому родники — это глаза подземного быка, смотрящего на верхний мир. Кровь подземного быка — это земля: «Кровь одного быка семь лет сочится (Земля с корней сыплется)» [УФ, 1982: 151].
Понятие син — «глаз» используется во многих языках «для обозначения географической реалии “родник, источник” или “небольшой округлый водный объект (озеро, пруд), имеющий четкие контуры”» [Кириллова, 2020: 166]. Иногда эту функцию выполняют производные формы: удмурты называют родник не просто син, а ошмес син (букв. «глаз родника», где ош — «бык»). Метафорически это и значит «глаз подземного быка». Представления о живом, мыслящем, обладающем душой телом земли / воды, предполагали, что в отношении воды и земли действуют те же нормы этикетного общения, что и в человеческом сообществе. В удмуртских деревнях категорически запрещается сквернословить, ссориться, тем более плеваться и бросать мусор в родник или у родника. Вести себя здесь надо с почтением, иначе музъем утӥсь ош обидится, вода уйдет либо человек будет наказан болезнью. Священник И. Васильев в «Обозрении языческих обрядов, суеверий и верований вотяков Казанской и Вятской губерний» (1906) передает один из рассказов «вотяков из мнимых чудес язычества»:
«Однажды наш Василий, в тот год, в который он должен был призываться в солдаты, мочился на ключе (источнике), нами почитаемом, вследствие чего он весь распух, его как больного не приняли в солдаты, так и остался, а после того, чтобы исцелиться от своей болезни, он зарезал петуха и молил на ключе, и исцелился. Вскоре после того призывался брат того же Василия и, чтобы таким же образом избавиться от солдатчины, пошел раз ночью к тому ключу, но какая-то невидимая сила удерживала его, какие-то небывалые овраги препятствовали ему, так и не удалось сходить…» [Васильев, 1906: 76]
Основание этой нормы и, как мы видели, попытка ее нарушить имеют вполне рациональный характер, но к оформлению этих запретов также причастно символическое восприятие действительности. Предания и рассказы об обиде быка-озера или родника широко распространены среди современных удмуртов:
«В прежние времена в этой яме вода была, был там, говорят, и водяной бык. Летом проезжали по большой дороге цыгане. <…> …Решили они остановиться здесь ненадолго. Пока они тут жили, одна цыганка выстирала в озере пеленки. Живущий в озере бык рассердился и переселился в другое место. Черная-пречерная туча заслонила чистое небо. Страшный вихрь взметнул пыль и песок. Бык, оставив место у большой дороги, ушел в приглянувшееся ему место.
…Когда здесь селиться начали, окрест темный лес был. Прямо посреди деревни было большое озеро. Жителям было трудно друг к другу ходить… Посоветовавшись, они и решили озеро в другое место препроводить. Собрав женщин со всей деревни, каждую заставили отнести по коромыслу воды в озеро, что посреди леса было. Свадьбу сделали, со свадебной песней проводили. “Мы тебя в хорошее место провожаем, не гневайся”, — сказали. Очень не хотелось ему уходить. Страшным голосом кричало. Когда уходило уже совсем,
