нас важным является еще одна деталь: таким способом загадывается ель — одно из священных деревьев в удмуртской культуре, связанных с божественной триадой Инмар — Куазь — Кылдысин. Перед нами, видимо, не простая ель, а
Мудор Кыз — Мать леса, с которой он и начинался. Ель подпирала небо, не давая ему упасть на землю, из-под корней Мудор Кыз бежал родник, который превращался в Каму. Иллюстрацией к такому пониманию образа может стать описанное выше моление йыр пыд сётон, в ходе которого на ветви ели привешивались череп и кости ног жертвенного животного. На ель также клали
вылэ мычон (букв. «вверх возносимое») — жертву верхнему миру, «которая помещалась на специальном устройстве из сплетенных ветвей на макушке дерева» [Владыкин, 1994: 67–68]. Все окружающие человека объекты природы служат ему моделями и «измерительными приборами», и ель не только исключение, но и мера: «Выше дороги, ниже ели (Трава») [Гаврилов, 1880: 115].
Ель как будто формирует тело мира и человека. По поверью, зафиксированному в трудах XIX–XX веков, «женщина, желавшая забеременеть, должна с особым заговором в полночь пойти в лес и завязать узлом молодую пихту или елку» [Герд, 1993: 10].
Согласно легенде, из ствола Матери-ели, разбитой молнией, были изготовлены Велики гусли — Быдӟым крезь. Крезь вообще чаще изготавливали именно из ели, при этом заготовки для инструмента выдерживали в течение трех лет, «чтобы звучало звонче». Для изготовления отдельных деталей использовали также древесину сосны, березы, осины, болотной пихты. Существует поверье и том, почему любой инструмент лучше делать из сосны или ели, пораженной молнией: Инмар таким образом указывает людям дерево, из которого следует изготовить крезь. Но не забудем о прикладном характере любого мифологического образа. Использование разбитого молнией дерева имеет рациональную подоплеку: «пораженное молнией дерево высыхает в своей естественной среде, максимально сохраняя свои акустические свойства» [Кунгуров, 1994: 6]. Связь между елью и музыкальным инструментом (мелодией) находит свое выражение и в микротопонимике — названиях природных объектов, местечек и пр. На территории современной Удмуртии исследователями описаны случаи, когда источником появления образного названия отдельно стоящей ели становится именно музыкальный инструмент: домбро кыз (д. Старя Салья Киясовского района УР) — букв. «домра-ель», т. е. «ель, похожая на домру»; скрэпка кыз — букв. «скрипка-ель», т. е. «ель, похожая на скрипку» [Кириллова, 2020: 165].
Такая почти генетическая связь между Мудор Кыз и Великими гуслями рождает поэтический образ творения: Инву Утчан гур — Мелодия поисков небесной росы, мелодия Благо-Творения, исполняемая на Великих гуслях, в своем звучании рождает мир, который выстраивается вокруг Великой ели. Жизнь этого мира — мелодия звучащей струны:
Мы не говорим — язык говорит,
А на гуслях — струна говорит…
А на гуслях — струна говорит,
В глубине сердца — огонь горит.
Один из нас — гусли, мой милый друг,
Другой — скрипка.
Если их рядом положим, — они будут звенеть…
Если бы были золотые гусли, —
Золотые напевы я бы спела,
Если бы я немного поучилась, —
Серебряные слова бы спела…
[Герд, 1926–2: 25, 26, 31]
Не только ель, но и сосна и береза, по представлениям современных этнографов, могут претендовать на «роль космического, мирового дерева в удмуртской мифологии» [Шутова, 2011: 64].
На круглой поляне раскидистая сосна,
На каждой хвое по росинке.
Далеко ушел мой возлюбленный:
На каждой реснице моей по слезинке.
На сосне эти росинки — не росинки, а мои слезинки.
Мой возлюбленный надел свою шляпу дорогую;
Это не шляпа, это мотылек, спустившийся на воду
[Богаевский, 1892: 176].
Много, очень много деревьев у реки Валы —
Но есть ли, есть ли березы белее?
Много, очень много деревьев у реки Валы —
Но есть ли, есть ли гуще пихты?
Много, очень много деревьев у реки Валы —
Но есть ли, есть ли смолистее сосны?
Много детей у моей родимой матушки —
Но есть ли, есть ли несчастнее меня?
[Владыкина, 1997: 155]
Культ этих пород деревьев, их «претензии» некоторые авторы XIX века связывали с «духами-фетишами», имея в виду богов.
«Былая связь деревьев с духами оставила и другие следы в мировоззрении народа. <…> В связи со старой идеей о связи деревьев с духами-фетишами стоит, несомненно, мысль, что богам и духам умерших нужно молиться и приносить жертвы пред специально для того выбранными деревьями: боги спускаются на ветви таких деревьев внимать мольбам своих поклонников и принимать их дары. “Сойди благосклонно, о Инву, на березовые ветви”, — молит жрец в Сарапульском уезде Воршуда Инву в день общественного моления. Молитвенные рощи и кладбища, где позволяют обстоятельства, устраиваются непременно в лесу. У каждого божества есть свое излюбленное дерево. Инмару, например, преимущественно молятся под сосной, Кылдысину под березой, остальным духам под елкой» [Смирнов, 1890: 220–221].
Однако таким образом расставляя «мифологические» акценты, необходимо помнить о материальной подоплеке: эти породы деревьев — самые распространенные в зоне хвойных и смешанных лесов северо-востока европейской части России. Природная реальность находит отражение не только в хозяйственной деятельности, обрядово-мифологических практиках, но и в лексике удмуртского языка: анализ частоты употребления имен деревьев показывает, что именно эти породы формируют «тройку лидеров»: «чаще всего встречается лексема кыз “ель” (140 раз), далее по убывающей кыӟпу ~ кыс’пу ~ кычпу “берёза” (38), пужым “сосна” (32) [Владыкина, Кириллова, 2017: 233].
Дерево являлось ключевым элементом пути шамана, то есть играло принципиальную роль как в обряде посвящения (испытания), так и в последующей «профессиональной деятельности». В предыдущих разделах мы уже сталкивались с описанием одного из вариантов обряда посвящения прорицателя-туно. И это был «танец на струнах» и «проглатывание чудовищем». В случае с деревом шамана можно сказать, что оно становится воплощением дороги туда и обратно. В центре нижнего мира, видимо, есть дерево, которое растет корнями вверх. Шаман-туно двигался вдоль этого дерева — «как по струнам крезя». Иллюстративно с путешествием шамана по древу совпадает мотив воплощений Кылдысина, который, оборачиваясь белкой — рябчиком — тетеревом — окунем, спускался по березе, в сущности, вниз головой. Последнее замечание здесь особенно важно. Движение по дереву вниз головой выглядит таковым из нашего мира. С того света оно выглядит вполне нормальным. Поэтому в процессе обучения колдуна, шамана задание влезть на дерево вниз головой является широко применимой образовательной технологией. В книге И. В. Яковлева, удмуртского просветителя
