и ученого-лингвиста, изданной в 1909 году, можно найти описание путешествия шамана по дубу в 12 обхватов:
«Ворожить научает Бог, а колдовать дьявол. K каждому лицу, имеющему сильное желание в душе научиться ворожбе или колдовству, является некто в образе белого человека и уводит в лес. В лесу имеется дуб, толщиною в 12 обхватов. Здесь желающего научиться ворожбе или колдовству заставляют влезть на дуб вверх ногами. Немногим удается влезть. Те, которые не сумеют влезть на дуб, лишаются навсегда возможности научиться колдовать или ворожить. Влезших на дуб белый человек заставляет идти по проволоке длиною в 500 верст. Здесь тоже немногим удается пройти по проволоке: часть падает и остается. На другом конце проволоки по лестнице спускаются в заросли, в камыш на берегу озера. В камышах стоит стол, покрытый белою скатертью, на столе чаша с водою, а за столом сам Бог. Желающего научиться ворожбе Бог заставляет отведать из чаши, после чего тот получает силу ворожить: объяснять причину разных заболеваний и бедствий, отыскивать способы устранения их, предсказывать будущее, назначать желательных для Бога лиц в молельщики и др. Желающего научиться колдовству отводят в сторону, где находится другой стол, покрытый красной скатертью. На столе чаша с кровью. За столом чудовище с одним глазом величиною с чашку. Здесь заставляют испить из чаши немного крови, и испивший получает силу “портить” людей, причинять несчастья. Новоставленные ворожцы и колдуны возвращаются обратно прежним путем — по проволоке — и спускаются на землю по дубу вниз головой» [Яковлев, 1909: 153–154].
Как видим, все компоненты инициации туно на месте. Посвящение начинается с перемещения на тот свет вслед за «белым человеком». Влезть на дуб нужно вверх ногами (вниз головой). Задание пройти по проволоке выглядит аналогично танцам на струнах. Со следующего момента испытания дифференцируются — в зависимости от того, чего хочет достичь неофит. Приобщению к тайному знанию, к «той стороне» соответствует ритуальное потчевание из чаши с водой, принятой от Бога, — если шаман собирается лечить и предсказывать будущее; из чаши с кровью, принятой от одноглазого чудовища, (палэсмурта?) — если он собирается «урочить» людей и причинять несчастья.
Овладение даром, профессией значило овладение словом. Очевидно, что знающий — туно, пелляскӥсь (букв. «тот, кто нашептывает, дует») — получал весь тот набор заговорных формул, которые и составляли его «функционал». Но согласно фольклорным моделям, это обучение было также познанием некоего сакрального языка. Таким языком мог стать, например, язык ворона — кырныж кыллы. Человек приобретал способность говорить на птичьем языке в процессе обучения в далекой заморской стране.
«Это было в старые годы у нас, вотяков. В те времена детей грамоте, как ныне, в школах не учили, а отдавали их разным мудрецам, каких ныне нет. Жил в деревне развитой и состоятельный мужик. Он вспоил-вскормил трех сыновей и одного из них увез куда-то за море и там отдал его учить учителю-мудрецу, чтобы он научил его языку ворона (кырныж кыллы)» [Верещагин, 2000: 183].
Вместе с умением понимать и говорить на языке ворона ученик приобретал и возможность обращаться птицей. Тайный язык домашних и диких животных, а также растений человек мог получить в дар, например, в благодарность от змеи за спасение ее детенышей. Но только в случае с вороном ученик приобретал полный комплект — тайный язык и навык перевоплощения. Как в первом, так и во втором случае знающий должен был выполнять одно обязательное условие: сохранять тайну Слова — тайну самого факта обладания таким навыком и тайну собственно говорения.
«Змея увидела своих детей живыми и сказала мужику:
— Спасибо тебе, мужик, что пожалел моих детей. За это в благодарность я научу тебя языку всех животных и растений.
— Язык домашних животных я уже знаю, — говорит мужик.
— Знаешь, да мало. Я тебя научу — так будешь мудрецом, — добавила змея.
Научила змея мужика за сохранение живыми ее детей языку животных и растений и предупредила его.
— Ты, — говорит, — не сказывай никому, даже жене, что знаешь язык животных и растений и что всему этому научила тебя змея. Если не вытерпишь — скажешь, так все у тебя пропало: не только язык всех животных и растений, но и домашних животных забудешь» [Верещагин, 2001: 147].
Сказка из коллекции П. М. Богаевского рассказывает, видимо, уже о компетентном, посвященном колдуне.
«Сначала медведя не было, им сделался один вотяк. Однажды женился знаменитый колдун. Ночью, во время сна, стал он вдруг стонать по-медвежьи. “Зачем так стонешь?”— спрашивает его жена. — “Ничего, — отвечает колдун, — пройду я по двору, и все прекратится”. Вышел, разделся, а одежду оставил около клети. Тихонько подкралась за ним жена его посмотреть, что он будет делать. Вот и видит она, что муж ее пошел нагим в лес, дошел до рябины, влез на нее и стал спускаться вниз головой. В это время он был медведем. 3aтем, возвратившись из лесу, он пошел в деревню колдовать. Догадалась жена, что за ее мужем водится что-то неладное, и с испуга побежала домой, схватила оставленную мужем одежду и спряталась в клети. Через несколько времени возвращается медведь и не находит одежды. Стал он стучаться в дверь к жене и медвежьим голосом просит свою одежду. Пуще прежнего испугалась жена и ни слова не говорит ему. Поревел он, поревел и пошел обратно в лес. Так и остался навеки медведем» [Богаевский, 1892: 174].
Колдун-ведӥн и туно обладали способностью оборачиваться, и неудивительно, что медведем: образ медведя-оборотня привычно смотрится в лесных культурах. Здесь, видимо, пересекаются и древние медвежьи охотничьи культы, и образ хозяина леса, и тотемические представления. У удмуртов можно найти поверье о том, что медведь — это человек, которого Инмар превращает в зверя за ослушание. Медведь, таким образом, произошел от человека, который был ему как брат, поэтому он понимает человеческую речь так же, как понимают люди друг друга. Медведь-брат, медведь-предок — тот образ в мифологической картине мира, который определял значительное количество не только ритуальных форм поведения, но и морально-этических норм в отношении человека и окружающего пространства.
«…Скажем о том уважении, которое оказывается вотяками медведю: они говорят о нем всегда с благоговением и страхом и в самых почтительных выражениях, как будто боятся, что медведь услышит их; а при встрече с ним в лесу врасплох снимают перед ним шапки, кланяются ему и даже становятся на колени. Видя такое почтение к себе, медведь будто бы никогда не тронет Вотяка и только обдает его брызгами изо рта и уйдет» [Кошурников,
