1880: 16].
Одновременно медведь оставался промысловым животным, на него охотились, и прежде всего на тех особей, которые задирали скот и мешали хозяйственной деятельности человека. И даже по отношению к убитому медведю запрещалось неуважительное, насмешливое отношение. Запрет мотивировался тем, что рассердится хозяин леса, за что впоследствии придется просить прощения и приносить умилостивительную жертву.
Полая пронизка в форме медведя. Сосновское I поселение, Ярский район Удмуртской Республики. VII–VIII вв.
Историко-культурный музей-заповедник Удмуртской Республики «Иднакар» имени М. Г. Ивановой
Медвежья, то есть нечеловеческая, сущность шамана подчеркивается тем, что свое путешествие он способен был осуществить, только раздевшись, то есть сознательно отказавшись от человеческого признака, и обросши медвежьей шкурой. Произошедшее превращение становится очевидным человеческому глазу только тогда, когда шаман уже возвращается назад — спускается вниз головой. Вернуться обратно в мир людей он не сможет: подозрительная жена, наблюдавшая за мужем, не вернет ему одежду.
Деталь, дополняющая картину, связана с рябиной, по которой поднимается-спускается медведь-шаман. Рябина у удмуртов — образ неоднозначный. С одной стороны, это символ красоты — «звоночек на ели». С другой — есть сведения о том, что именно рябину считали деревом шаманов. Вокруг рябины (по другим вариантам — ели) ставился дом, когда при укладке сруба, «положив шесть бревен в основание, втыкают в середину рябиновую палку» [Гаврилов, 1891: 137]. Видимо, и рябина может быть той самой небесной лестницей, расположенной в середине мира: «Посреди поля лестница из мяса (Рябина)» [УФ, 1982: 156].
Подъем (восхождение) по дереву интересен тем, что может стать не только символом пути шамана, который посещает тот мир часто, поскольку это связано с его основной функцией. Такое восхождение может стать метафорой зарождения, развития, роста, изменения человека вообще. Поэтому интересно выглядит загадка, в которой как подъем по дереву загадывается поднимающееся в квашне тесто. Этот подъем выглядит как формирование тела человека, которому соответствует тело хлеба — еще не поднявшегося, не испеченного, то есть не готового и не вполне живого: «Безрукий, безногий поднимается на дерево (Тесто в квашне)» [Гаврилов, 1880: 114].
Возможно, что с образом мирового древа связано понятие музъем гогы — «пуп земли», который с точки зрения конструктивных особенностей модели «мирового древа» должен совпадать с его центром, проходить по стволу / внутри ствола. У удмуртов этот образ был распространен в заговорных практиках, которые зафиксированы авторами XIX века. Так, в материалах Ю. Вихманна видим:
«В земле есть земной пуп. Этот земной пуп когда ты выдернуть сможешь, тогда возьми этого больного душу-кровь!» [Владыкина, 1997: 14]
Дерево = человек. В мифопоэтической традиции дерево не только пронзает миры, дерево уподоблено человеку. На основе сравнения человека и дерева построено большое количество фольклорно-жанровых форм. Это сравнение становится механизмом общественного оценивания в поговорках: «И деревья не все прямо растут» [Герд, 1926–1: 58].
Оно широко представлено в свадебном фольклоре. Мотивы прощания невесты с родным домом или с уходящей молодостью, как правило, основаны на ассоциации человек — дерево / дерево — человек:
Словно зеленый клен,
Было мое молодое тело,
Высохнет, несчастное, теперь,
Словно сухая ель.
Словно ветви сосны,
Были мои руки.
Высохнут, несчастные, теперь,
Словно сухая лучина.
Словно красная костяника,
Были мои румяные щеки.
Пожелтеют, несчастные, теперь,
Словно пожухлые листья,
Словно светлый лен,
Были мои русые волосы.
Опадут, несчастные, теперь
От порывов ветра.
[Владыкина, 197: 158]
Миф соотносит судьбу человека и дерева. По дереву, посаженному в момент рождения человека, гадают, как проходит его жизнь, здоров ли он, спокоен ли, счастлив. Если дерево начинает сохнуть, болеть, значит, делают вывод, болеет и человек. Все манипуляции с таким «именным деревом», которые связаны с порчей, нанесением ран дереву, моментально могут сказаться на человеке-двойнике. С другой стороны, существовал способ излечения, когда недуг передавали дереву, буквально отправляя его на дерево, сухостой, в расщелину в бревне, в дупло. В загадках можно встретить образ умирающего дерева. Это, как правило, дерево, которое обошли кругом с топором в руках, связали на нем узел. Считалось, что так мог поступить колдун (ведӥн), который наводил порчу на человека.
«Если сильно подпояшешь — гибнет (Ель)» [УФ, 1982: 151, 152].
«Если накинешь петлю на поясницу, то умрет. (Дерево, кругом очерченное топором, сохнет)» [Гаврилов, 1880: 118].
По дереву, посаженному в год смерти человека, можно было узнать, как он живет-поживает на том свете, доволен ли он вашей жизнью, не забыли ли его потомки. Дерево не просто становилось каналом связи. Воплощая тело мира и человека одновременно, оно создавало общее для живых и мертвых, людей и не-очень-людей общее пространство коммуникации. Видимое, осязаемое и кажущееся, мыслимое сливались в единый мир.
Тело — дом — космос
Представления о структуре мира у удмуртов основаны на восприятии человека, дома, космоса как структур не только взаимосвязанных, но и взаимозаменяемых. «Носитель архаического сознания строил типичную мифологическую модель, по которой вселенная, общество и человеческое тело рассматривались как изоморфные миры» [Лотман, Успенский, 1973: 302]. Если дом-мир соотносим с размерами человеческого тела, то космос-мир — с великанами-алангасарами, духами, идущими через лес, как по траве, небесными светилами. Но и это мироустройство не статично в его «историческом» понимании. Более архаичные представления удмуртов, видимо, содержали понятие ингур — букв. «небесная печь», обозначавшее небесный свод. Этот образ сохранили загадки, в которых, например, радуга загадывается как золотая дуга в поднебесье, буквально «под сводом небесной печи» — ингур улын, либо «под сводом большой / великой печи» — быдӟым гур улын. В поздних и современных вариантах печь утрачивает свой «небесный» признак, однако радуга, как и другие небесные объекты, остается под небосводом — «в печи». Восприятие дома как космоса помещает небесную печь внутрь человеческого жилища, мы видим, как одна вселенная складывается до размеров печи и помещается в другой, одновременно оставаясь небесным сводом:
«Гур улын — буко (Под небосводом дуга)» [УФ, 1982: 212];
«Гур тыр перепечез, шораз одӥг колды (Полна печка лепешечками [перепечами. — М. С.] и в середине одна кулебяка [каравай, шаньга. — М. С.]) (Луна и звезды) [Гаврилов, 1880: 54, 120].
Одновременно и на потолке, чердаке, крыше дома отыскиваются небесные светила — солнце (шунды), луна (толэзь) и звезды (кизили), которые загадываются как емкости (чашки, тарелки, корыта) с маслом / кровью, с молоком / льдом или как мелкие камушки / серебряные монеты:
«На крыше дома
