много» [УФ, 1982: 70].
Вариант: «Пятьдесят молодцев на одной подушке спят» [Верещагин, 2000: 52].
«В этой избе я голова» [Гаврилов, 1880: 114].
Семантика матицы двойственна: она выступает как центр и рубеж одновременно. Однако в различных ситуациях может быть более выражена та или другая сторона. Как конструктивный и символический элемент дома матица идентична центральному опорному столбу архаических жилых построек (чум), а потому функционально и семантически соотносима с мировым древом, трактуемым в некоторых случаях как женское тело.
Мумыкор обладает притягательной силой в прямом смысле слова: многие обряды имеют своим сакральным центром матицу. Солдат, уходящий в армию, вколачивает в матицу лоскуток или ленту, устанавливая таким образом материальную связь между родиной (центром земли) и собой. Такая нить не рвется, что бы ни случилось. Покойника принято обмывать под матицей — у подножия мирового древа, по которому человеку предстоит спуск в страну предков. Матица является топографическим центром избы и, как уже отмечалось, представляется объединяющей силой, залогом благосостояния. Она способна притягивать удачу, если во время установки матицы были соблюдены все регламенты. К матице крепится крюк для люльки, в которой лежит ребенок — центр мироздания для родителей.
По поверьям, под матицей нельзя стоять во время грозы: ударит молния. Однако удар молнии не просто направлен в «центр» — центром становится то место, куда пришелся удар: одиноко стоящее в поле дерево, идущий по полю человек, вообще любой объект, возвышающийся над открытой местностью.
С другой стороны, матица — это граница [см., напр.: Байбурин, 1983]. Функции матицы как рубежной линии находят отражение не только в ситуации обряда, но и в повседневной жизни. Матица расценивается как «последний рубеж обороны» сакрального центра дома — красного угла. Прочность и непроницаемость границы, проходящей вдоль матицы, самая высокая. Если остальные границы (граница деревни / полевые ворота → дворовые ворота → крыльцо / сени → вход / порог) преодолеваются достаточно легко, то пройти за матицу без особого приглашения, с ложью, а тем более с дурной мыслью, нельзя. Гость, чужак, то есть человек из внешнего мира, останавливается между порогом и матицей, дожидаясь разрешения пройти дальше. Не может пересечь линию матицы колдун.
Считается, что на солгавшего под матицей, а также на человека, причинившего вред семье и ставшего под матицу, немедленно должны обрушиться весь свод потолка и крыша. Материнская балка, словно последняя крупица оставшейся совести, дистанцирует такого человека от семьи. У границы, где сталкиваются интересы своего и чужого, нельзя спать: привидится кошмар. Точно так же нельзя разговаривать, стоя по разные стороны от матицы: пребывание собеседников в разных мирах, отделенных границей, приводит к непониманию или, хуже того, к ссоре. Молитва, произнесенная под матицей, так же бесполезна, как крик, обращенный к глухим. Информационная проницаемость матицы равна нулю, она не является каналом связи, как мировое древо. Роль матицы как последней «рубежной заставы» максимально выражена в свадебном обряде. За матицу без специального приглашения не проходят сваты, все приветствия и предварительные речи произносятся на расстоянии, за матицей. Доходя до нее, сваты кланяются, как и у входа. Останавливаются перед матицей и поезжане, приехавшие забрать невесту.
Но как бы то ни было, для удмуртской культуры был характерен сниженный, по сравнению, например, с восточнославянской традицией, знаковый статус матицы. Это связано с тем, что матица «делила свои функции с другим конструктивным элементом жилья — брусом, проходящим вдоль всей избы» [Шкляев, 1989: 32]. Альтернативной и первичной по отношению к матице являлась балка в родовом святилище (куале, куа), на которой висел котел и которая считалась священной. Изба, по сравнению с куа, была довольно поздней жилой постройкой удмуртов, что и стало причиной слабовыраженного семиотического статуса матицы.
Нижний мир дома-космоса — подполье — населен не человеческими существами. Это могут быть те самые подземные быки, а где быки, там, как известно, и рыба. Иногда у подножья в нижний мир сидит волк: «В проходе в подполье волчья голова (помело)» [Гаврилов, 1880: 120].
Кроме древних хтонических существ там можно отыскать и других персонажей. Например, домового — коркамурта, которому ставили в подполье чашку с маслом, «чтобы не обижался, помогал хозяевам-людям». Обычай ставить чашку с молоком / маслом и класть / втыкать в подполье еловую ветку, очевидно, связан еще с тем, что подполье осмысливается как мир предков, которых таким образом не забывают, «привязывая» к стволу мирового (?) дерева, приглашая к совместной трапезе.
Внутреннее пространство дома не просто способно расширяться до размеров вселенной. Эта вселенная выглядит иногда как чрево того самого волшебного животного. Собственно, его тело воплощает собой космос. Нельзя сказать, что в случае с удмуртской традицией эта идея выражена во всей полноте и очевидности. Возможно, об этом свидетельствует сюжет, бытующий в нескольких вариантах. В коллекциях исследователей XIX века можно найти загадку, в которой печь и труба / дым из трубы загаданы как:
«Корова в избе, хвост на избе (Печь и труба)» [Верещагин, 2000: 96].
«Корова в хлеве, а хвост ее на хлеве (Дым из трубы)» [Гаврилов, 1880: 121; Первухин, 1888–3: 72].
«Голова в избе — хвост снаружи (Дым из трубы идет)» [УФ, 1982: 89].
Цепочка «корова — дом — печь», символизирующая собой срединный мир, легко может принять «космические размеры», особенно если помнить, что символическим кодом вселенной-дунне являлась небесная печь-ингур.
Все реки за собой собирающая река-дорога
Горизонтальная стратиграфия мира удмуртов выстраивалась вокруг идеи дороги-реки, наматываясь, как нить, на вертикальную ось — веретено. Дорога (сюрес) как мифологический механизм упорядочивания горизонтальной плоскости обладает несколькими устойчивыми признаками. Она длинна и бесконечна, а если заканчивается у ворот любимой, то затем начинается вновь: «Идет, идет, а все до конца не доходит (Дорога)» [Гаврилов, 1880: 120].
Дорогу как протяженность, пространство невозможно свернуть, ею нельзя овладеть вполне и сделать управляемой — по крайней мере, обычным способом в обычном мире: «Длинный войлок не свернешь (Дорога)» [Гаврилов, 1880: 117].
Дорогой владеют лишь те, кто владеет способом мгновенного или очень быстрого перемещения. Это, например, обыда, спасающая солдата от 25-летней службы в рекрутах, или волшебные кони батыров. И о тех и о других речь шла выше.
Вотячка.
The New York Public Library Digital Collections
В мифопоэтическом сознании поражает легкость, естественность, с которой происходят любые превращения и перевоплощения, и в частности с дорогой. Лежащая в этом мире дорога почти незаметно превращается в дорогу на тот свет, переходя из горизонтальной плоскости в вертикальную. По земной дороге можно прийти на небо, особенно если дойдешь до радуги,
