по затемнению городов и объектов;
д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.
21.6.41 г.
Тимошенко, Жуков».
Надо иметь в виду, что немецкое нападение, согласно агентурным сведениям, ожидалось еще в мае. Возможно, это была дезинформация, рассчитанная на то, что после нескольких не оправдавшихся сообщений русские не поверят в возможность начала войны 22 июня. Одновременно шла нарочитая «утечка информации» из германского генштаба о подготовке к активным действиям против Англии. Нет ничего удивительного, что Сталин сомневался в сообщении немца-перебежчика.
Теперь подумаем: а что следовало бы предпринять Сталину в случае полнейшего доверия к полученной информации, кроме принятия приведенной выше директивы? Наиболее радикальное решение – нанести противнику упреждающий удар. Но для этого надо было бы произвести передислокацию войск, подготовить авиацию, артиллерию, танки… За считаные часы сделать все это можно разве что в воображении. Никаких агрессивных планов наш Генштаб не разрабатывал, а потому и не готовил вероломного нападения на Германию. Сталин делал все возможное для того, чтобы отдалить хотя бы на год войну, которую считал неизбежной и к которой готовил народ и страну несколько лет.
В 3 часа ночи в Москву стали поступать сообщения о начале военных действий со стороны немцев. В 3 часа 40 минут Жуков позвонил на дачу Сталина. Вождь спал. Другими словами, он не ожидал начала войны? Оказывается, не совсем так.
По свидетельству Жукова: «В ночь на 22 июня 1941 года всем работникам Генштаба и Наркомата обороны было приказано оставаться на своих местах. Необходимо было как можно быстрее передать в округа директиву о приведении приграничных войск в боевую готовность…
После смерти Сталина появилась версия о том, что некоторые командующие и их штабы в ночь на 22 июня, ничего не подозревая, мирно спали или беззаботно веселились. Это не соответствует действительности. Последняя мирная ночь была совершенно другой…»
Да, в момент нападения гитлеровцев Сталин спал. Очень недолго. Еще в половине первого ночи он спросил у Жукова, передана ли директива в округа, и получил утвердительный ответ. Хотя, как позже выяснилось, телефонная связь со многими частями была уже перерезана немецкими диверсантами.
Узнав о начале войны, Сталин долго молчал. Возможно, эту минуту или несколько минут молчания можно бы считать растерянностью. Хотя всякий здравомыслящий человек согласится, что тот, кто струсил или растерялся в столь страшный момент, да еще спросонок, или свалится в обморок, или впадет в истерику, или начнет нести околесицу.
Сталин думал, что надо предпринять. Приказал: «Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро».
Дальше, согласно воспоминаниям Жукова, продолжалась постоянная работа Сталина, пытавшегося руководить войсками (хотя в хаосе первых дней это плохо удавалось из-за не налаженной постоянной связи) и организовывать отпор врагу.
В 12 часов дня 22 июня по радио прозвучала речь Молотова о начале войны.
Почему не выступил Сталин?
На этот вопрос и постарался – на свой лад – ответить в своих воспоминаниях Хрущев. Весьма показательно, что его версия оказалась созвучной с фразой, записанной Геббельсом незадолго до начала войны: «Сталин и его люди совершенно бездействуют. Замерли, словно кролик перед удавом».
В хрущевских воспоминаниях есть ссылка на свидетельство Берии (которого по его приказу убили, представив врагом народа): «Сталин был совершенно подавлен морально… И ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу…
После того как Сталин себя так повел, прошло несколько дней. Мы решили поехать к Сталину и вернуть его к деятельности, с тем чтобы использовать его имя и его способности в организации обороны страны».
Не только слова Жукова, которым можно доверять (ему, в отличие от Хрущева, не было нужды лгать), но и официальные записи, сделанные дежурными секретарями о посетителях И.В. Сталина с 21 июня 1941 года, бесспорно показывают, как напряженно работал Иосиф Виссарионович все те дни.
Вот один из примеров, взятый из воспоминаний А.И. Микояна: «29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия… Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на Западном направлении сказать не смог.
Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой… В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не могли…
Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Была полная беспомощность в штабе… Жуков… этот мужественный человек, разрыдался как баба и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5—10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него еще были мокрые…
На следующий день, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. Идем. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов, Берия. Мы их застали за беседой. Берия сказал, что необходимо создать Государственный Комитет Обороны, которому отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции Правительства, Верховного Совета и ЦК партии. Мы с Вознесенским с этим согласились. Договорились во главе ГКО поставить Сталина… Мы считали, что в имени Сталина настолько большая сила в сознании, чувствах и вере народа…»
Коробит, конечно, несправедливое сравнение «как баба». Можно понять Жукова, измученного за эти дни до предела, и без того понимавшего, в каком жутком положении находятся наши войска, и сознававшего свою беспомощность. Да и не привык он к такому обращению: Сталин чрезвычайно редко кричал на своих подчиненных. Короче говоря, надо стараться понять обстановку тех дней. И если уже не выдерживали нервы у Жукова, то нет ничего удивительного, что Сталин мог иногда позволить себе резкие выражения. Никакой истерики у него ни тогда, ни позже не было. Он был необыкновенно сдержанным волевым человеком, не терявшим чувства собственного достоинства и практически никогда не унижавшим других (этим он резко отличался от деятелей хрущевского типа, которые дорвались до власти после него).
То, что сказал Хрущев о Сталине на XX съезде, а затем повторил в воспоминаниях, было в приведенном случае (и в ряде других) подлой ложью. И самое отвратительное, что дело не в личных качествах «Дорогого Никиты Сергеевича» (так назывался прославлявший его фильм), а в том, что такой человек встал во главе великого – тогда – государства. Ему
