На стенках туалетов в кафе и кондитерских всяческие приятные изображения: глянцевые фотографии тортов, пирожных фруктовых горок, даже – пасхи. Писсуары пахнут корицей, лимоном, яблоком. В этом желании подменит действительность, замаскировать запахи, скрыть сущность чего-то неприятного, неблагопристойного заключено некое извращение, нежелание видеть действительность такой, какая она есть. Когда-то Гегель сказал: «Разумно то, что действительно». Нынешние немцы – не соглашаются с ним, когда стараются сделать «толерантными» не только прошедшую историю, но и обычные отхожие места. Впрочем эта национальная особенность у немцев наблюдалась даже в обустройстве концлагерей с их порядком-орднунгом, бюрократическим расписанием внутренней жизни и смерти, с умиленными плакатами о том, что «труд делает человека свободным»
На прощальный обед, который перед отъездом из Марбурга дала в нашу честь фрау Урфф, пришел журналист из городской газеты, какой-то бывший знаменитый спортсмен, университетский профессор, две-три активистки из литературного общества и переводчик Вилли.
– Сегодня, – сказала сказочная фрау Урфф, – у нас на обед будут блюда старой германской кухни! – Я оживился: еще бы, отведать пищу Нибелунгов и обитателей Валгаллы! Вино, правда, к столу было подано какое-то, отнюдь не древнегерманское: кисленькое, дешевое, современное.
А на закуску фрау выставила салат из свежей капусты и красного перца, ничем не сдобренный, поскольку майонеза и кетчупа в легендарные времена не было. На первое фрау Урфф разлила из пузатой супницы весьма безвкусный суп, в котором плавали яичные волокна. Увидев на моем лице некоторое разочарование, активистка, сидевшая рядом, шепнула: «Он на мясном бульоне!»
Но зато на второе… Фрау Урфф в сопровождении двух подруг внесла в гостиную громадное блюдо, на котором высился холм, исходивший паром. «Капустная голова!» – воскликнула фрау и поставила поднос в центр дубового стола.
Капустная голова оказалась исполинским голубцом, который плавал в мясном отваре, издавая древнегерманские ароматы. Я за свое неумеренное любопытство к немецким национальным ценностям тут же был наказан: фрау схватила громадный нож, отрезала килограмма полтора капустной головы и водрузила на тарелку саксонского фарфора… Мой лепет насчет того, что «чересчур много», был сразу подавлен, и мне не оставалось ничего другого, как под вдохновенные тосты гостей, прихлебывая плохонькое винцо, отчаянно бороться с капустной головой. Однако я вспомнил про вишневую водку, и громко заявил хозяйке, что без «Kirsten wasser» я с этим могучим древнегерманским блюдом не справлюсь. Фрау Урфф, не желая огорчать дорогого гостя, поставила персонально передо мной бутылку крепкого напитка, и обед благополучно продолжался. Однако вскоре то ли от моих стараний одолеть капустную голову, то ли от смены напитка, я оживился и попросил слова, забыв про толерантность и политкорректность. А может быть, просто захотелось сказать нечто значительное и похвалить немцев, чтобы они больше уважали себя.
– Друзья, – сказал я, обращаясь к цвету марбургской интеллигенции. – Глядя на наш стол, я понял, почему Германия дважды побеждала Францию – в 1870 году при Бисмарке и в 1940-м. – Ума хватило не уточнять, при ком это произошло. – Ведь французы всемирно известные гурманы и громадную долю ума и национального гения они тратят на изобретение изысканных блюд – из улиток, устриц, лягушек, певчих птичек, на соусы и подливки, а у немцев кухня очень здоровая и простая, потому у них всегда оставались силы для более крупных забот – на государственное устройство, на философию, на укрепление армии, на необходимые войны… И тут я осекся, кожей почувствовал, как за столом, после каждой моей фразы, дословно переведенной честным Вилли, увеличивается какое-то напряжение. «Господи! – мелькнуло у меня в голове – зачем же я о войнах? Надо закругляться и как-то исправить положение, вернуться к тому с чего начал – к разговору о еде…» Но вишневая водка сыграла-таки со мной злую шутку, и я в завершение неожиданно для самого себя произнес:
– Я хочу поднять этот бокал за немецкий здравый образ жизни, за могучую простоту немецкой кухни.
И тут, как будто не я, а какой-то чертик во мне сидевший, добавил последнюю роковую фразу:
– А у нас, у русских, еда еще проще!
Потом я понял, что это была моя стихийная месть немцам за то, что они забыли о том, что такое 22 июня…
Гробовое молчание, воцарившееся после моих слов, длилось несколько секунд, и положение спасла та же фрау Урфф, – закричав о том, что на десерт будет мороженое. Все облегченно вздохнули. А мороженое оказалось скверным – сделанным, как мне показалось, из совершенно обезжиренного, снятого молока. Белая хрустящая ледышка, и ничего более…
На другое утро мы попрощались с милым городом Марбургом и переехали на поезде из Южной Германии в Пруссию, в Потсдам. Всего за несколько часов… Игрушечная страна.
* * *
Не счесть в наше время самых разнообразнейших проектов, направленных на создание так называемого «демократического образа мыслей», «рыночного менталитета», «наднационального сознания». Тут и книжные ярмарки, и международные премии, и бесконечные встречи «в рамках» различных форумов, фондов, диалогов в галстуках и без. Машина по созданию нового упрощенного человека, щедро смазываемая громадными правительственными и частными деньгами, крутится во всю мощь в самых различных уголках земного шара.
После недельного пребывания в Марбурге мы переехали в Потсдам, на так называемый Германо-Российский форум. В бумагах, полученных мною, форум описывался подробно:
«Всего лишь за несколько лет «Потсдамские встречи» превратились в прочный элемент многообразной системы германо-российских отношений. Ту роль, которую «Петербургский диалог» играет для обмена между гражданскими обществами наших стран, Потсдамские встречи играют для большого, многогранного мира культуры». Не слабо сказано…
Впрочем и другие характеристики звучали не менее загадочно и многообещающе: «Потсдамские встречи выходят за стандартные рамки встреч на уровне экспертов», «Интеграция в Потсдамские встречи формирует новые импульсы для живого диалога» и т. д.
Список гостей от России, участвовавших в предыдущих четырех Потсдамских встречах был интересен и со «звездной», и с национальной точки зрения: Андрей Битов, Виктор Ерофеев, Владимир Каминер, Дмитрий Пригов, Лев Рубинштейн, Павел Панерштейн, Евгений Асс, Юрий Гнедовский Борис Гройс, Юрий Афанасьев, Игорь Клямкин, Михаил Рыклин, Марлен Хуциев, Юрий Любимов…
В этом году в него прибавились главные редактора литературных журналов – С. Чупринин («Знамя»), Л. Лазарев («Вопросы литературы»), И. Барметова («Октябрь»), А. Эбаноидзе («Дружба народов»), мы с Андреем Василевским и новые «звезды» отечественной критики и социологии – Михаил Берг, Катя Деготь, Борис Дубин, Марина Коренева, Катя Метелица, Гала Наумова…
Особым украшением встреч были три всемирно-известные женщины – Татьяна Толстая, Полина Дашкова и Ирина Прохорова. О последней следует написать особо.
Когда я просматривал список участников, то прежде всего обращал внимание на деловые и профессиональные характеристики, приведенные в их коротких биографиях. Они были составлены в таинственном и изощренном стиле:
«Автор и ответственный редактор работ о нормативных аспектах русской и советской литературы»; «номинатор литературных премий Букера и «Северная Пальмира» (то есть был выдвинут – но не получил. Так, что ли?); «Колумнист газеты «Коммерсант»; «независимый писатель и литературовед»; «Куратор выставок «Память тела, нижнее белье советской эпохи»; «свободный лектор», «ведущий научный сотрудник», «свободный сотрудник» «свободный журналист», «приглашенный доцент», «координатор конкурса», «эксперт по Восточной Европе. Живет во Франции, Германии и России», «Выступает в саунд-перфорансах», «в сферу ее компетенции входит часть программы издательства, охватывающей таких писателей, как Виктора Ерофеева и Людмилу Петрушевскую»…
Узнать в этом гибриде советско-демократического словоблудия, чем же реально занимается человек и каковы его заслуги перед культурой, было невозможно.
Когда же я дошел до биографии Ирины Прохоровой – главного редактора «Нового литературного обозрения», то окончательно впал в недоумение: сведения о ней были напечатаны на английском языке. Даже о немцах рассказывалось на русском, а о нашей Прохоровой на английском. Это обстоятельство заинтересовало меня, и я стал осторожно расспрашивать своих знакомых, кто она такая. Сведения оказались противоречивыми. Кто-то говорил, что Ирина – сестра русского олигарха из империи Потанина, другие утверждали, что не сестра, а жена одного из совладельцев «Норильского никеля»[47]. Как бы то ни было, но когда она шла в ресторан к роскошному шведскому столу, или к уютным креслам в вестибюле с чашечкой кофе в руке, лица и взоры окружающих поворачивались в ее сторону. От нее исходили магнетические запахи дорогой косметики и больших денег. А это бессознательно учитывалось всеми, кто подходил и заговаривал с этой женщиной постбальзаковского возраста, косящей под девочку.
