и заступничество Крупской, если не считать того, что Пятницкого арестовали не сразу, а через неделю после пленума.
Пятницкий был авторитетной в партии и руководстве Коминтерна фигурой. Он являлся одним из ближайших соратников Ленина со времен подполья и долго руководил секретно-технической деятельностью Коммунистического интернационала. В его руках находились все тайные нити этой мощной международной организации. А с 1936 года Пятницкий был руководителем политико-административного отдела ЦК ВКП(б) – очень весомый пост в партийном аппарате.
По всей вероятности, выступление Каминского должно было послужить сигналом для тех, с кем он договорился на тайной встрече «за чашкой чая». Но об этом уже знал Сталин. Когда он прервал заседание, в перерыве была проведена «профилактическая работа» с участниками заговора (на этот случай, пожалуй, пригодились приглашенные руководители НКВД).
Попытка заговора объективно ухудшила ситуацию в коммунистической элите. Начался разгром в Коминтерне; чистка в руководстве ВКП(б) и среди рядовых партийцев произошла в гораздо больших масштабах, чем планировалось. Пятницкий, клеветнически обвиненный в провокаторстве и шпионаже, подставил под удар многие секции Коминтерна. Пострадали и его сторонники в СССР – руководители ряда крупных парторганизаций Советского Союзам: М.И. Разумов (Восточная Сибирь), А.И. Криницкий (Саратов) и др.
Летом 1937 года Сталин направил своих представителей на места, и они разгромили почти все обкомы, крайкомы и ЦК компартий союзных республик. Лето и осень 1937 года стали апогеем «ежовщины». Многие руководящие работники на местах были расстреляны, множество партийцев угодило в ГУЛАГ. Кровавый вихрь пронесся по стране…
Так все-таки существовал ли заговор против Сталина и заговорщики ли выступали против него на июньском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года? Факты свидетельствуют о том, что заговор был, но вряд ли с целью смещения Сталина с поста генсека (хотя это, возможно, не исключалось), и уж тем более не планировалось убийство вождя. Было стремление ряда крупных партийных работников противостоять опасным решениям пленума. Но и это, как бывает в военное или предвоенное время, воспринималось недопустимым, преступным неподчинением руководству.
Надо еще раз подчеркнуть, что репрессии были направлены главным образом против руководящих партийных работников; в меньшей степени, хотя и значительно, пострадали рядовые партийцы и совсем незначительно – беспартийные. Это была жесточайшая «чистка», прежде всего, партийного и государственного аппарата.
По поводу причин «ежовщины» существует несколько версий. Одни объясняют ее подозрительностью и жестокостью Сталина; другие – некомпетентностью, амбициями и садистскими наклонностями Ежова. Третьи указывают на объективные обстоятельства: множество тайных врагов партии, сталинского курса, СССР; необходимость укрепить устои государства накануне неизбежной войны, очистить партию и общество от «сомнительных элементов».
Субъективные факторы, безусловно, должны были сказываться. И дело не в характере Сталина вообще: ведь он был чрезвычайно сдержанным и расчетливым человеком, умевшим подавлять свои личные чувства и амбиции. Но в ту пору он почти постоянно находился в сильнейшем интеллектуальном и нервном напряжении, его давила лавина проблем, которые следовало обдумать, и вопросов, которые требовалось оперативно решать.
Добавим еще смерть родных и близких, неоднократные покушения. Сталин знал, что является мишенью для тайных организаций и разведслужб ряда государств. Он убедился, что его могут предать даже самые близкие друзья. Неудивительно, что в такой обстановке вождь настаивал на предоставлении НКВД возможности проводить репрессии без серьезного их обоснования и в кратчайшие сроки.
Личность Ежова (а также его ближайшего сподручного Фриновского) тоже сыграла свою отрицательную роль. И дело не в том, каким он был вообще. Важно – каким он стал, сосредоточив в своих руках власть над сотнями тысяч, а в принципе – над миллионами людей. Он ощущал себя вершителем человеческих судеб и то и дело впадал в административный раж. Нередко карал тех, кто не был врагом Сталина, тем самым ослабляя позиции вождя, вызывая не только страх, но и недовольство, а то и возмущение в обществе. Объективно это было на руку врагам Сталина (прежде всего Троцкому), которые рассчитывали на массовые беспорядки и бунты в ответ на репрессии. Если бы террор проводился против советского народа, а не против коммунистической верхушки, то так бы и произошло.
Был еще один фактор, определявший разгул «ежовщины»: освобожденная стихия репрессий развивалась с нарастанием, ускоренно, как большинство процессов с обратной связью, характерных для биологических и социальных систем. Арестовав одну группу подозреваемых, от них переходили к их сторонникам, а то и просто к сочувствующим или даже хорошим знакомым, от которых якобы тянулись нити к другим участникам заговоров или тайных организаций. Надо было демонстрировать бдительность и проницательность, раскрывать новых и новых противников советской власти. Приходилось добиваться – правдами и неправдами – признаний задержанных, чтобы не оставалось никаких сомнений в правильности арестов и подозрений. Добавим, что в органах НКВД было немало скрытых недругов Сталина. Они могли сознательно ужесточать репрессии, вовлекая в их круг его сторонников.
Благодаря полученным чрезвычайным полномочиям руководство НКВД оказалось в положении высшей власти в стране и поставило под свой контроль не только военачальников, но и партаппарат. Сталин наверняка это понимал.
«Лишь в 1963 году, – писал И.А. Судоплатов, – я узнал, чтó действительно стояло за кардинальными перестановками и чисткой в рядах НКВД в последние месяцы 1938 года. Полную правду об этих событиях, которая так никогда и не была обнародована, рассказали мне Мамулов и Людвигов, возглавлявшие секретариат Берии, – вместе со мной они сидели во Владимирской тюрьме. Вот как была запущена фальшивка, открывшая дорогу кампании против Ежова и работавших с ним людей. Подстрекаемые Берией, два начальника областных управлений НКВД из Ярославля и Казахстана обратились с письмом к Сталину в октябре 1933 года, клеветнически утверждая, будто в беседах с ними Ежов намекал на предстоящие аресты членов советского руководства в канун октябрьских торжеств. Акция по компрометации Ежова была успешно проведена. Через несколько недель Ежов был обвинен в заговоре с целью свержения законного правительства. Политбюро приняло специальную резолюцию, в которой высшие должностные лица НКВД объявлялись «политически неблагонадежными». Это привело к массовым арестам всего руководящего состава органов безопасности… В декабре 1938 года Берия официально взял в свои руки бразды правления в НКВД…»
Трудно поверить, что столь серьезные и крутые меры были приняты только благодаря доносу двух, пусть даже ответственных, работников. Почему надо было доверять фальшивке, а не высшим должностным лицам НКВД?
«Ежовщину» требовалось остановить, ибо масштабы репрессий грозили перейти все допустимые пределы и вызвать общественный протест. Было нарушено равновесие между главнейшими группами (можно сказать – партиями по интересам), стоявшими во главе СССР: руководством ВКП(б), Вооруженными силами, органами НКВД, государственным аппаратом, советской властью на местах.
Надо было как можно скорее покончить с гегемонией НКВД, претендовавшим на абсолютную власть.
