Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

Сущностный спор о новейшей российской истории уже не кажется острым или неразрешимым — по мере кристаллизации путинизма в маргинальность постепенно выпали те, кто когда-то считал торжеством демократии танки на Новоарбатском мосту или позорные выборы 1996 года. Как и в случае с Киселевым и Невзоровым, можно улыбнуться тому, как парадоксально честь Макашова-Баркашова и Зюганова защитили в наше время антипутинские лидеры мнений в диапазоне от Михаила Зыгаря до Алексея Навального. Понятно, что дело на самом деле не в Макашове и не в Зюганове, а в том, что миф о демократии как о диктатуре демократов и для своего времени был слишком идиотским и нежизнеспособным — только ангажированное лицо, соучастник мог и тридцать лет назад настаивать на том, что уничтожение институтов и подавление воли общества укрепляет демократию, так-то и честным современникам (вспомним Андрея Синявского и Владимира Максимова) все было вполне ясно сразу же, в реальном времени. Сорокалетнего, если с перестройкой, опыта более чем достаточно, чтобы понять, что наша двухпартийная система — это не реакционеры против прогрессистов, а те, кто сажает, против тех, кого сажают, и не сказать, что власть этих партий как-то чередуется — пусть никого не сбивает с толку, что какие-то заметные люди из креативного класса за эти годы успели побывать и лоялистами, и оппозиционерами. Останкинский палач 1993 года Лысюк, более известный как «краповый батя» (это он придумал лучших спецназовцев Росгвардии награждать краповым беретом), оппозиционером не был никогда, или Путин, или Бортников какой-нибудь. А, скажем, Эдуард Лимонов умер диссидентом — даже если кому-то казалось, что повторение каких-то его идей властью делает его лоялистом. Хорош лоялист, если его партию до сих пор громят, а активистов сажают.

Когда человек пишет в запрещенной газете, что страну спасут расстрелы, ключевое слово здесь — не «расстрелы», а «запрещенная», а когда танки расстреливают парламент во имя демократии, ключевое — не «демократия», а «танки». Ну и с такими, уже вполне бесспорными вводными, решите задачку — какое слово считать ключевым в ситуации, когда отрезают ухо террористу? Задачка оказывается сложной, но тому глупому патриоту из твиттера, который пишет «мы отрезали ему ухо», могла бы прийти на помощь давних времен либеральная дурочка из ЖЖ, у которой «наши танки расстреляли большевистскую сволочь». Чтобы избавиться от этого «мы» применительно к государству, чтобы перестать видеть волкодава в людоеде, демократам девяностых и их наследникам понадобилось несколько крайне драматичных десятилетий, обширный собственный травмирующий опыт, конкретные потери и катастрофы. Человек с таким багажом наблюдает за повторяющим его ошибки новым лоялистом с некоторым предвкушением злорадства, хотя, возможно, предвкушение так и останется предвкушением — ничего ведь не известно о том, как сидящий в тюрьме Игорь Стрелков осудил пытки задержанных террористов, и аргумент «что бы сказал Тесак» (замученный до смерти буквально теми же электрическими способами, которые нам показали в эти дни на таджике из «Крокуса»), мелькая теперь в соцсетях, никого и ни в чем не убеждает. Видимо, реакционные (или, назовем более доброжелательно, патриотические) взгляды подразумевают другую, чем «у нас», цену свободы, жизни, души, и даже если неминуемые разочарования сделают некоторых нынешних лояльных патриотов либералами, леваками или анархистами, нетрудно представить себе и тех, кого летящие при рубке леса щепки, как не раз бывало, только укрепят в верности знамени и сапогу. Но чем проклинать, мысленно возвышаясь над ними, стоит, наверное, признать, что естественный человеческий консерватизм в политическом измерении приобретает именно такие формы, и избавиться от них, уничтожить их — всегда будет утопией, и тот, кто сейчас ищет корень зла в людях, одобряющих государственное насилие, а не в самом государстве, тот только укрепляет наш вечный исторический порочный круг. Обществ без реакционеров не бывает, и реальная проблема — не в них, а как раз в знамени и в сапоге. Если уж всегда будут люди, которые верны этим вещам, добиваться нужно не поражения этих людей, не исчезновения их, а буквально — чтобы знамя было чище, а сапог мягче. Сейчас это неактуально, конечно, но и неактуальное заслуживает того, чтобы о нем думать.

29 марта 2024

В августе 2000 года, когда официальная (и желательная для общества) версия состояла в том, что моряки «Курска» живы и даже стучат по обшивке борта, репортер «Вестей» Аркадий Мамонтов в прямом включении с крейсера «Петр Великий» сказал, что корабль сейчас находится над местом гибели «Курска» — сам же спохватился, извинился за оговорку, уточнил, что речь идет о месте, где исчезла связь с лодкой, но было уже поздно, все заметили первое слово, в случайную оговорку никто не поверил, а всеобщее недоверие к официальным сообщениям сделалось еще более твердым и укрепилось, когда власти признали гибель моряков.

Сейчас, на двенадцатый день спасательной операции на руднике «Пионер», скажи — «Я думаю, они там давно погибли», — никто и не заметит, а если заметят, то спросят — погоди-ка, кто такие «они», что там случилось, ого. В книгу рекордов отечественного горя история амурского рудника будет вписана именно как сенсационно неинтересная обществу. Тринадцать человек, замурованные под завалами на протяжении двух недель, погибают в абсолютном информационно-эмоциональном вакууме, и именно это не с чем сравнить. Четырнадцать лет назад похожая история случилась в Чили, и за чилийской драмой у нас следили внимательнее (в российской прессе даже выходили потом материалы к годовщинам спасения шахтеров), чем сейчас за происходящим в Амурской области. Это действительно странно, такие сюжеты по умолчанию всегда оказываются в центре всеобщего внимания, в них идеальная пропорция саспенса, надежды, ужаса; количество узников рудника — не большое и не маленькое, ровно такое, которого достаточно, чтобы выучить всех по именам, проинтервьюировать родных и близких, раздобыть фотографии. Последний упрек как будто адресован журналистам, и здесь нужна, наверное, оговорка — независимые медиа, которые у нас теперь эмигрантские, объективно лишены возможности работать в далекой Амурской области, а подцензурные следуют придуманным в Кремле алгоритмам хлопков и задымлений, минимизирующим общественное потребление плохих новостей вплоть до полного их игнорирования. Но и тут «не все так однозначно» — независимая пресса за два военных года доказала, что и из эмиграции можно добывать самые