Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

мужчин из мирной жизни, отправляя их в окоп, как будто заставила дрогнуть самые спокойные на тот момент проукраинские сердца — но разум быстро победил сердце, если человек покорно мобилизовался и уехал на фронт, если не предпринял никаких усилий, чтобы избежать — чем он, в самом деле, отличается от классического контрактника, и почему его, когда он погибает, надо как-то по-особенному жалеть — не надо, конечно.

Люди мирные, люди обычные — до какого-то момента даже не фоном, а чем-то таким почти воображаемым, каждый случай штучный, разовый и легко округляемый до нуля в сравнении с украинскими потерями. Приграничные области, периодические обстрелы и несколько раз рейды неофициальных формирований, даже и беспилотники в глубоком тылу — нечто глубоко незначительное в общем военном контексте. Российского обывателя из условного Шебекина (и скорее не из райцентра, а из какой-нибудь совсем незаметной деревни), в которого угодил украинский осколок, никак не назовешь самым характерным, определяющим лицом этой войны, а нехарактерными и неопределяющими разумнее пренебречь, и до какого-то момента это было проще простого.

Но теперь-то — когда несколько дней боев, и когда ежедневные обстрелы, и эвакуация, и сама война в Белгородской области — не эксцесс, а сама реальность, разумный человек жмется спиной к стенке, за которой уже отчетливо слышны голоса совсем бесспорных людоедов, у которых «а что случилось», и белгородцы голосовали за Путина, и большой областной город законная военная цель и что там еще положено говорить.

Это, наверное, совсем периферийный в общевоенном контексте вопрос, но его и не нужно ставить в общевоенном, система координат тут российская, внутренняя. Вот ты против войны и сочувствуешь Украине, но сочувствие обороняющему Харьков и сочувствие бомбящему Белгород — точно ли это одно и то же сочувствие? Даже допуская, что заслуженное возмездие нужно принимать со всем смирением — какова цена этому смирению, если свое «так нам и надо» ты формулируешь не в обстреливаемом Грайвороне, а на безопасном от него расстоянии, которое «так нам и надо» превращает в «так им и надо», где «они» — получается, какая-то уже другая, чужая часть российского общества, которую либо просто не жалко, либо «жалко, но». Это тот же разумный подход, который позволял не сочувствовать «нашим мальчикам» на прошлых стадиях, но здесь он переходит на другой уровень, становясь вопросом отношений внутри общества, и лояльность Украине во внутрироссийских координатах — обоснованно токсична. Привычный уже «спор о донатах» делается более предметным, и гражданская война, которая и при абстрактном разговоре казалась вполне корректным описанием содействия убийству соотечественников, становится более наглядной. Наверное, в пользу гражданской войны можно сделать и сознательный выбор — в конце концов, никто ведь не обязан любить соотечественников, можно и ненавидеть, но тут просто важно отдавать себе в этом отчет — что это гражданская война, и что перспективы примирения в ней крайне туманны, а путь к этому примирению ведет через сотни Белгородов и Грайворонов, и если тебе действительно это нужно — не чудовище ли ты?

Среди жертв нынешних боев — село Козинка Грайворонского района; российские войска, зачищая его от участников рейда, полностью его разрушили. Одно разрушенное село смотрится не очень впечатляюще в сравнении с украинскими городами, погибшими в этой войне, но все же Козинка в некотором смысле важна даже более, чем Бахмут. Разрушение этого села — такая декларация о том, что если потребуется, российское государство будет беспощадно и к своим — сейчас к домам, а на следующем витке и к людям, и об этом стоит помнить, чтобы разум не увел в сторону одобрения российских «ударов возмездия». Враг на войне — сама война, и то, что эту развязала российская сторона, не оправдывает вообще никого.

25 марта 2024

Ставя «Крокус сити холл» через запятую с Бесланом и «Норд-остом», нельзя не запнуться. Двадцатилетний зазор между эпизодами — дело серьезное, коллективный опыт распадается, кто-то еще не родился двадцать лет назад, кто-то наоборот, не дожил до наших дней, а кто дожил — едва ли многие из них (из нас) сохранили в неприкосновенности двадцатилетней давности привычки и реакции. С точки зрения истории терроризма и борьбы с ним все правильно, но терроризмоцентричность взгляда на историю — это все-таки странно, нет? Современники не ставили «Норд-ост» в один ряд с Буденновском (от которого до Дубровки — всего семь лет, как у нас сейчас с 2017 годом) и тем более с (совершенно забытыми) Кизляром и Первомайским. От Дубровки и Беслана гораздо ближе не до Буденновска и Кизляра, а до Видяева, и в коллективном опыте России нулевых два страшнейших теракта стоят рядом именно с гибелью «Курска», общих признаков больше, чем различий — растянутая во времени (а на самом деле — всем ясно, что отложенная и неизбежная) трагедия, растерянность и даже самоустранение государства и персонально первого лица и это особенное самоощущение общества, которое наедине с бедой.

И вот этого всего сейчас нет и не было с первых минут трагедии в «Крокусе». Не было растянутости во времени, взятия заложников и невыносимого ожидания развязки. Время, проведенное обществом наедине с бедой, исчислялось не днями, а практически минутами — государство не исчезало, оно штурмовало здание, тушило пожар, гналось за террористами, заставляло их есть ухо и пытало другими способами, мирило русских с таджиками, и даже Путин довольно оперативно по его меркам обратился к подданным и объявил траур. Не было и свойственного ранним, по сути доинтернетным нулевым, общенационального коллективного телезрительства — сегментированное общество потребляло новости и сопутствующие им эмоции каждый в своем уголке, каждый со своей скоростью и каждый со своим настроением. Тут ближайший пример — не Беслан, а «Зимняя вишня», очевидно, чему-то научившая государство — духоподъемные сюжеты (мальчик-гардеробщик, мужчина, который обезоружил террориста и т.п.) отлетали у него от зубов, ритуалы гражданской скорби (стихийные мемориалы в городах, акция «Журавли», свечи на рекламных экранах) выглядели как самый естественный рефлекс, а, скажем, в роли Тулеева, извиняющегося перед Путиным за побеспокоившую его трагедию, не было никого — тоже, видимо, научились.

Обязательное свойство каждого соприкосновения нашего общества с терроризмом — сомнения в официальной версии. Они зависят, конечно, от остроты несогласия с режимом, и понятно, какие взгляды нужны, чтобы обвинять в гибели заложников Дубровки и Беслана власти, а тем более считать, что дома в 1999 году взорвала ФСБ, но даже лояльный современник не сказать чтобы безоговорочно верил официальным цифрам количества погибших, рапортам о безупречном штурме и прочему, что говорилось тогда по телевизору. Теперь