поговорить с отцом, он все бурно отрицал. Он даже пригрозил пойти и прикончить Паскаль. После этого подруги больше никогда не общались. Тогда я была удивлена таким поведением отца – оно казалось мне неразумным для человека, которому не в чем себя упрекнуть. Та ситуация вызывала у меня множество вопросов. Мама была очень несчастна, решение оборвать двадцатилетнюю дружбу буквально разбило ей сердце. Теперь я была убеждена, что этот раскол в маминой жизни положил начало той власти, которую мой отец уже тогда имел над нею.
Отец, порой ты так умело смешил ее, она вся светилась, пока смеялась. Раньше я думала о том, как чудесно, что после стольких лет у вас еще совпадает чувство юмора. Первые годы жизни в Мазане вы были такими счастливыми. У вас всегда находился повод для смеха.
Я предложила офицеру связаться с Паскаль, затем перечитала свое заявление и поставила подпись. Все это время я старалась не думать о том, что могло происходить «за кадром», пока делались те два снимка. Мы с Флорианом сбегали вниз по лестнице едва ли не кубарем, словно прячась от чего-то немыслимого, оставляя его позади – будто оно могло остаться запертым в том кабинете и не коснуться наших жизней. Как будто отдалившись от этих фотографий, мы могли бы заставить их исчезнуть.
По дороге домой я позвонила Давиду. Теперь и он был подавлен. Меня не отпускало смятение: в каком положении я лежала на тех снимках? Я даже уверилась, что мой сон был неестественным, ведь я сплю чутко и просыпаюсь от малейшего звука будильника. Значит, в моем организме точно были какие-то таблетки.
Дома, в гостиной, мама была занята делом – она перебирала разложенные на столе документы. Среди них были квитанции, свидетельствующие о финансовых трудностях. Отец хранил их беспорядочно, рассовав по пластиковым папкам. Когда я вошла, мама взглянула на меня так отстраненно, будто я вернулась с обычной прогулки. Но мне нужно было рассказать ей эту неприятную историю о тех двух снимках, хоть я опасалась, выдержит ли она еще и это. Однако она не отреагировала – просто сидела с отрешенным взглядом.
– Уверена, что на тех фотографиях действительно ты? – спросила она. Ее сомнения в том, что я видела своими глазами, потрясли меня. Эта реакция ранила. Но, возможно, это была лишь подсознательная защита с ее стороны. Флориан твердо заявил, что на снимках была именно я – без вариантов. На одном из них он даже узнал место: спальню в старой квартире наших родителей, еще до переезда в 2013 году. И вдруг меня осенило: мама выбрала для себя отрицание.
Мне стало трудно дышать, рядом не хватало моего Поля. Поль был мне нужен как воздух. Я вышла на террасу и позвонила ему. Он моментально пришел в ярость и настаивал, чтобы мы наняли адвоката. Среди названных им имен одно показалось нам очевидным выбором – эксперт по делам суда присяжных, известная своей хваткой, настоящая львица в таких процессах. Я, недолго думая, позвонила ей.
Вернувшись в гостиную, я заметила, что мама, хоть и сидела здесь, будто находилась в каком-то ином месте. Она бормотала что-то несвойственно быстро. Адвокат, ответив на мой звонок, сразу заговорила о необходимости токсикологической и психиатрической экспертиз для обеих сторон. Она успокоила нас насчет финансов: расходы будут немалыми, но большую их часть удастся покрыть из компенсации ущерба, которую получит мама в конце процесса. Адвокат объяснила содержание письма для судьи. Нас ждала долгая борьба, этакий выматывающий марафон, несовместимый с нашим разбитым состоянием. Я предвидела, что каждому из нас предстоит пройти свой путь, неся свою часть этой боли. Маме – отказаться от мужа, а нам троим – от отца.
«По таким расследованиям приходится ждать как минимум три года, прежде чем начнется судебное заседание. К сожалению, процессуальные сроки не в пользу жертв», – пояснила мне адвокат. Именно эти слова стали неотъемлемой частью моей повседневности. Я так мечтала о простой, необремененной жизни, но меня будто выдернули из привычного мира и забросили в юридическую бездну.
Теперь я ограничивалась одним лишь супом – ничего другого мой желудок не принимал.
Я продолжала разбирать бумаги отца, которыми были забиты все ящики его стола. Среди них я нашла штрафы за ночные поездки по автострадам в самых неожиданных направлениях, небрежно засунутые в конверты. Что означают все эти долги? И почему административный суд Карпантры выписывал ему их снова и снова? Мама не могла ответить на мои вопросы – не только из-за усталости, но и потому, что давно передала все хлопоты по дому своему, как она думала, надежному мужу. Она даже не ходила за покупками. Отец под предлогом того, что избавляет ее от этой рутины, взял все на себя. Кроме прогулок с подругой Сильвией, у мамы не осталось никакого общения. Теперь я начала понимать, какой контроль отец установил над ней.
В любом случае выяснить что-либо о письмах невозможно: по словам мамы, он лично принимал их из рук почтальона. Отец мог отчитать ее даже за малейшую попытку вмешаться, и в итоге она отступила, чувствуя себя отстраненной от этих дел.
Несмотря на усталость, я с ужасом думала о том, что мне придется спать одной в той фиолетовой комнате. Сколько насильников приходило в этот дом, чтобы мучить мою мать? Я боялась, что кто-то из них может заявиться посреди ночи. Флориан, понимая мои тревоги, согласился спать на матрасе – на полу, рядом со мной.
В это же время у нас дома Том и Поль смотрели матч «Пари Сен-Жермен» против «Олимпик Марсель». Обычно Том с моим отцом, его дедушкой, имели привычку созваниваться перед началом матча, чтобы сделать ставки. А в этот раз мой сын лишь сказал: «Папа, скажи дедуле, что я болею за «Олимпик Марсель».
Поль напрягся, услышав это. Волна опустошения накрыла его. Он осознавал, что подобных обменов звонками уже больше не будет, опустошение сменилось злобой. Ведь тесть лишил Тома, который был сильно привязан к своему дедушке, детской традиции. И после того, как муж уложил нашего сына спать, он решил отправить последнее сообщение моему отцу.
Он отлично знал, что отец, находясь в камере, не сможет прочесть эти строчки. Как бы то ни было, Поль написал ему в последний раз:
«Я пишу тебе сообщение, которое ты никогда не прочтешь.
Мы с твоим внуком смотрели матч “Олимпик Марсель”, и каждые пять минут я слышал: “А скажи дедуле”…»
Но ведь я
