Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

типичнее, да и естественнее — избегать зрительного контакта. Раньше можно было подумать, что уничтожение репутации влечет за собой исчезновение человека, но в 2025 году оказалось, что на фоне людей с репутацией человек, чья репутация уничтожена, то есть человек без репутации, смотрится даже выигрышно, и дело даже не в том, что он, сидя в тюрьме, что-то пропустил и о чем-то не высказался (сидельцев, которые высказываются, в наше время более чем достаточно), нет, это именно вопрос уничтоженности, которая стала преимуществом. ДТП и суд сделали Михаила Ефремова никем, а сейчас никем быть лучше, чем кем угодно. Все за три года так или иначе уползли на отрицательные значения, и помноженный на ноль Ефремов на своей нулевой отметке оказывается выше и Смольянинова, и российских зетников. На общем фоне он смотрится вполне достойно не благодаря своим (растраченным) достоинствам, а благодаря тому, как все испортились за три года. Пусть снимается — но лучше, конечно, в сказках.

11 апреля 2025

Расправа над семнадцатилетним Эскерканом Хумашевым в Чечне — какая-то новая вершина кадыровщины; всякое бывало, но чтобы выставлять мертвое тело на городской площади и сгонять людей, даже школьников, смотреть на него — это впервые, хотя слухи о выставляемых напоказ трупах уже ходили, но без фото и без видео, а в наше время такое не считается, поэтому веха — именно случай в Ачхой-Мартане. Чеченские власти пишут, что убитый якобы зарезал полицейского, по местным понятиям это терроризм, а террористов положено уничтожать. Мифология второй чеченской войны и эпохи больших терактов оставила в обществе некоторый консенсус на этот счет, позволяя и годы спустя оправдывать любые бессудные убийства, прежде всего на Кавказе, но все-таки убийства, а не (уголовно, между прочим, наказуемое) глумление над мертвыми телами и закошмаривание обывателей с их помощью. Растерянные комментарии Пескова, призывающего не верить видеозаписям, сдержанное возмущение спикеров-лоялистов — не хватает, наверное, еще утечек на тему того, что Путин был в ярости, но вообще можно и без них, ситуация ведь даже не столько страшная, сколько неловкая, а из неловких ситуаций медийно-психологический выход всегда один — дождаться следующего дня, когда придут другие новости, и больше никогда не вспоминать о случившемся. Рубрика «забыто» — она ведь не о равнодушии на самом деле, а о том, что если помнить все ужасное, из чего состоит общероссийская повседневность, то можно даже не приуныть, а вообще сойти с ума, и, выбирая между безумием и забвением, наверное, правильнее выбирать забвение — естественный защитный механизм, доказывающий не безнравственность, а ценность душевного здоровья, которое, может быть, и странное, но другое ведь теперь недоступно. Сюда же, наверное, и консенсусный «обратный сепаратизм», когда комфортнее считать Чечню чем-то отдельным от России, чтобы не видеть, что мертвого подростка выставили на площади именно в российском, а не каком-то чужом райцентре. Чечня — это другие, да.

Сейчас уже не вспомнишь, какая чеченская новость по-настоящему делила жизнь на до и после. Не было ведь момента, конкретной точки, в которой у всех вдруг открылись глаза — ого, мол, мы думали, Кадыров добрый, а он оказался злой и весь в крови. Убийство Немцова? Похищение жены судьи в Нижнем Новгороде? Расправы над геями? Над девушками из московских шелтеров? Бывают моменты, когда слезы из глаз, и кулаки сжимаются, но они ведь как сжимаются, так и разжимаются, когда для гнева и для ярости не предусмотрено вообще никакого выхода. Убитый человек, лежащий на площади — ну да, это новое, но если страшные вещи происходили до и будут происходить после, зачем делать вид, что именно этот эпизод страшен как-то по-особенному?

Страх здесь — уже застарелая инерция. Время от времени напоминают, что Кадыров это страшно, но все ведь и так помнят. Дежурное «ужас!» и живем дальше. Хронический страх — это ведь уже и не страх, привычка. Травмирующая, калечащая, но все же привычка, исключающая шок от любого очередного конкретного эпизода. От того, с чем свыкся, можно только устать, и если искать точное, а не «как положено», чувство, то это не гнев и не ярость, а именно усталость, и деморализующее свойство того, что сейчас сделал Кадыров, основано прежде всего на том, что это обычный день в Российской Федерации, и что способов избавиться от этого нет, все навсегда и чуть по нарастающей. Безысходность — она именно в том, что небо не упадет на землю, и завтра «дон» опять превратится в фон. Адаму Кадырову дадут новую медаль, Апти Аронович опять расскажет о невероятных боевых успехах «Ахмата», и лежащий посреди Ачхой-Мартана мертвец затеряется где-то между, растворится, забудется. А был ли, как говорится, мальчик (и тем более — был ли зарезанный полицейский; даже выясненные журналистами подробности, что у убитого подростка накануне была ссора с тем полицейским, не убеждают — вам это кто рассказал, источник с золотым пистолетом? Так он врет всегда, не надо ему верить).

Кадыровщина — предельная форма путинщины, но все же не более чем частный ее случай, и каждый эпизод, который по всем формальным признакам должен шокировать, на самом деле только умножает апатию — если с этим вообще ничего нельзя сделать, то ведь и волноваться незачем. Сегодня выбросили мертвого подростка на площадь, вчера отрезали ухо таджику из «Крокуса» (и тогда именно тот давний антитеррористический консенсус позволил самортизировать, на каждого ужасающегося приходился десяток успокаивающих, мол, да, жестоко, но ведь и они себя вели жестоко, все честно), а еще ведь война, которая тоже давно фон, а завтра будут праздновать девятое мая, и Кадыров выйдет в парадной форме, и герои СВО, и Путин слезу смахнет, ну и что тут изменишь. По большому счету, это единственное послание, которое они непрерывно транслируют и доказывают — да, они будут всегда, и они могут делать все, что хотят, а сама форма, в том числе война и внутренний террор — это глубоко вторично. Все, что делают Путин и его люди, работает на нереформируемость российского государства, на ту, повторим, безысходность, которая и есть основа всех отношений этого государства с человеком. Невыносимый факт, которому страшно смотреть в глаза, состоит не в том, что они опять кого-то убили, а в том, что они будут всегда, а чем это всегда будет наполнено — новыми убийствами или, скажем, похорошением Москвы, — есть их добрая или злая воля и больше ничего. Когда проблема в убийствах, решение понятно — прекратить их. А когда проблема в безысходности, какой из