Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

вот уходит, скажем, из Одессы большой теплоход с сотней бойцов «Азова» и пятью тысячами женщин и детей, и российский удар это судно топит, все погибли. Зеленский, конечно, говорит о военном преступлении, российская сторона рапортует об уничтожении нацистов, а Марьяна Безуглая, мэр Конотопа и умеренные российские комментаторы рассуждают о том, стоило ли отправлять одним рейсом «Азов» и детей.

Какое-то нехорошее свойство конца войны, когда ты вроде все понимаешь про российскую сторону, но, что ли, на подсознание ее аргументы вдруг начинают действовать — в самом деле, зачем собирать военных в центре Сум, зачем подставляться, сами виноваты, хотя ничего на самом деле не изменилось, удар по центру мирного города остается ударом по центру мирного города вне зависимости от того, ходят по этому городу какие-нибудь офицеры или не ходят. К полковнику Юрию Юле у российской стороны могли быть какие угодно счеты, но возможность честно убить его в бою российская сторона упустила — сама перевела его в категорию таких же жертв, как и убитые вместе с ним мирные жители Сум. Словосочетание «военное преступление» на этой войне тоже слишком заездили, поэтому давайте более сдержанно скажем — неспортивно российская сторона поступила, некрасиво, подло.

16 апреля 2025

Интерес силовиков к книжным магазинам (сейчас «Фаланстер», до него были «Подписные издания») — ну, неприятно, конечно, но на общем репрессивном фоне всерьез возмущаться даже неловко. Тут Антонину Фаворскую и ее коллег посадили на годы, и странно ставить в один ряд с таким приговором протокол об участии «Фаланстера» в нежелательной организации, тем более что если эта организация, как говорят, «Анархический черный крест», то все вообще похоже на недоразумение — в России запрещены американские анархисты, а в магазине продавалась книга белорусского анархиста «Еду в Магадан»  с белорусским, а не американским анархическим символом на обложке, и если кто-то будет всерьез разбираться, то реальных претензий к магазину быть не должно, да и отец «Фаланстера» Борис Куприянов человек в этом смысле опытный, атаки силовиков научился отбивать еще в нулевые, а свой нонконформизм не просто умеет держать в аполитичных рамках, но и сочетает с нестыдным сотрудничеством как с государством, так и с его наиболее продвинутыми аватарами, прежде всего — с Романом Абрамовичем. Таких если и сажают, то в рамках какой-нибудь огромной и серьезной, на уровне Путина, политической интриги, а не когда случайный эшник найдет в магазине случайную книгу. Но сама репрессивная логика даже демократична — понятно, что у случайного эшника против Абрамовича шансов нет, но та уязвимость, которую обнаружит (уже обнаружил) эшник, никуда не денется и рано или поздно, как чеховское ружье, сыграет, станет однажды сильнее любого Абрамовича — в другое время, по другому поводу, но какая разница, если сценарии будущих успешных разгромов так и пишутся — заранее, случайными людьми, неуспешными атаками. Сама же несовместимость российского государства с независимыми книжными магазинами — даже не вопрос времени, а данность; вопрос времени — когда именно эта несовместимость станет фатальной.

Несвобода в России наступала по разным направлениям с разными скоростями — когда подчинили телевидение, свободными оставались газеты, когда очередь дошла до них, свободным был интернет, и так далее. Преувеличением было бы называть книгоиздательство пространством абсолютной свободы — еще в ранние путинские годы Госнаркоконтроль вполне успешно боролся с издательством «Ультракультура» Ильи Кормильцева, да и в «Фаланстер» за литературой лимоновской НБП первый раз силовики приходили еще двадцать лет назад (от тех времен остался анекдот об изъятии книг «Новой библиотеки поэта» — в накладных серия была обозначена подозрительной аббревиатурой), но о полноценной цензуре речи никогда ни шло, залогом свободы оставалось государственное равнодушие к тем сферам, где нет ни больших денег, ни большой аудитории, и книжное разнообразие начала нулевых за какими-то совсем единичными исключениями (вроде скандальной биографии Путина от Олега Блоцкого с откровенными интервью Людмилы) с годами становилось все более ярким, обширным и свободным, идя на уступки государству только в каких-то незначительных вопросах типа возрастной маркировки книг. Война и новые цензурно-репрессивные порядки уничтожили «Эхо Москвы» и «Новую газету», поломали многие человеческие судьбы, а следы военной несвободы в книжном мире больше похожи на что-то глубоко опереточное — главным памятником, видимо, навсегда останется биография Пазолини с замазанными черным абзацами на гей-тему, столь же характерная биография Гребенщикова от Александра Кушнира с иноагентскими пометками прямо на обложке, ну и по мелочам вроде сносок об экстремистской организации «Мета» при каждом упоминании инстаграма и фейсбука в развлекательной литературе. Еще было недопустимо гейское по нашим временам «Лето в пионерском галстуке», после которого независимый «Попкорн букс» поглотила естественная монополия «Эксмо», и таких книг, наверное, больше не будет. Но даже если бы цензурных эпизодов было в десять или в сто раз больше, книжный мир с его неисчерпаемостью и в этом случае остался бы самым недоступным для государства пространством свободы, самым естественным направлением внутренней эмиграции, и какие бы красные линии государство ни очерчивало, смысла они не имеют — вроде бы разобрались с Пазолини, но как быть с Оруэллом, который с начала войны на верхних строчках рейтингов продаж — его же и не запретишь, текст общедоступен и неудаляем, и как тогда быть цензуре? Или самая благонадежная и приветствуемая тема — Вторая мировая война. И ведь давно понятно, о чем в наше время лучше не писать, и какие темы могут стать поводом для уголовного дела о реабилитации нацизма, как будто разобрались, но потом вдруг важнейшими книгами эпохи СВО оказываются ничего не нарушающие «Мобилизованная нация» и «Волчье время», авторы которых (иностранцы) вообще ничего не имели в виду, но, сами того не желая, описали путинизм исчерпывающе и беспощаднейше. Допустим, их можно запретить — но понятно же, что на их месте тут же вырастет еще десяток, потом еще, потом еще. Попробовали с другого конца — запустили государственный союз писателей, поставили Мединского во главе, но даже если удастся наладить бесперебойное производство идеологически правильной литературы, она ведь не заменит собой неправильную, в лучшем случае будет с ней сосуществовать и конкурировать, а предопределен ли результат этой конкуренции — спросите у зет-поэтов, сборник которых раздавали даже через «Госуслуги», но кто о нем сейчас вообще вспомнит, кому он оказался нужен?

При всей пошлости таких отсылок — в технологии противостояния государства с книгой не придумано ведь ничего лучше, чем физическое сжигание нежелательной литературы, ну или если без закона Годвина —