России теперь нет – ключевую роль сыграл, вероятно, неизбежный по тем временам государственный ультраматериализм, когда либерализация цен и приватизация воспринимались как несравнимо более важные вещи, чем любая идейная или духовная составляющая; на референдуме «Да-да-нет-да» один из четырех вопросов был про экономическую политику Ельцина – хотя внешняя или оборонная политика были по тем временам не менее спорными, чем то, что делал Гайдар, выносить их на референдум никому бы не пришло в голову, это не болело. Любая патриотическая риторика, возможная в то время – заведомо антигосударственная; противопоставление «либералы»/«патриоты» – из тех как раз времен (и когда спустя несколько лет Анатолий Чубайс будет экспериментировать с патриотическими лозунгами для «либеральной империи», это будет и по тем временам слишком радикально и никого, в общем, не увлечет). Либералы – у власти, а патриоты – это те, кто против. Из тех же времен устойчивое выражение «народно-патриотические силы» – общее название всех антиельцинских коалиций, прежде всего той, которая сложилась вокруг Зюганова на выборах 1996 года. Власть тогда – это чиновник, называющий Россию «эта страна», а оппозиция – тот, которого такое словосочетание возмущает.
Понятно, что долго так продолжаться не могло. То, чем занималась новая власть после 1991 года – это в любом случае государственное строительство, даже если сами высшие чиновники и политики были уверены, что строят демократию и проводят рыночные реформы. Главный же государственный институт в условиях политической нестабильности – силовые структуры, и потребности у власти – понятно какие. Удержать армию от политических амбиций – в наших условиях это значило прежде всего во многом сознательное ее коррумпирование; скандальной по тем временам (прежде всего из-за громкого убийства журналиста Холодова) стала история разворовывания имущества группы советских войск в Германии, но вообще-то генерал, становящийся фактическим собственником того, чем он распоряжается – фигура по тем временам типичная, и именно за коррупционные возможности власть и покупала у армии лояльность, а если требовалось действенное ее доказательство, как в октябре 1993 года – офицерам, как известно, даже платили живые деньги. Что касается угрозы политических протестов и превращения их в беспорядки, а дальше и в революцию – для купирования этой угрозы на протяжении всех девяностых укреплялось и усиливалось министерство внутренних дел, впервые с бериевских времен ставшее политически субъектным (министр Куликов в 1997 году даже выступит с программой национализации крупнейших банков!), а по престижу, деньгам, генеральским званиям превзошедшее саму армию. Тот же Чубайс в те же примерно времена любил говорить, что демократия будет построена, когда возникнет класс заинтересованных в ней собственников, но в реальности новым классом и социальной базой, на которую смогла опереться уже не называющая себя демократической власть, оказались силовики, ну и где-то вот тут патриотизм перестает быть признаком оппозиционности – понятно, что в нашей традиции с патриотизмом больше ассоциируются погоны, чем митинговый транспарант.
Начавшиеся тогда же попытки сформулировать национальную идею, вероятно, потому и не имели смысла, что у государства с идеей или, по крайней мере, с мотивацией к тому времени уже все было хорошо – удерживать власть и увеличивать ее социальную базу (помимо силовиков – чиновники, а если в электоральной плоскости – то бюджетники и пенсионеры, которые будут голосовать правильно, если будут довольны жизнью). Какие-то более абстрактные дополнения к имеющемуся воспринимались в лучшем случае как форма пропаганды – читая сейчас в газетных архивах отчеты о совещаниях по патриотическому воспитанию у вице-премьера Немцова, можно удивиться и вздохнуть, насколько поменялась жизнь, но вообще как раз плохо вяжущиеся между собой образы Немцова и «патриотического воспитания» доказывают, что патриотизация государства была неизбежна вне зависимости от того, какие именно персоналии за нее отвечают – ну и Путин как сущность, видимо, тоже стал неизбежен еще тогда, задолго до 1999 года, а что он реально изменил – привел контуры общественного раскола к естественным границам. Очевидно, что для самых последовательных патриотов с опытом 1991 года Ельцин оставался неприемлемой фигурой, но также очевидно, что между «народно-патриотическим» оппозиционером девяностых и человеком в погонах, который по определению патриот, общего больше, чем между патриотом и либералом девяностых, и смена Ельцина на Путина (то есть на кого угодно, кто не имел отношения к политическим конфликтам 1991 года) все противоречия снимала – патриоты-оппозиционеры естественным образом стали лояльными, а либералы переместились в «несистемную оппозицию».
И, наверное, это имеет значение. Наш патриотизм, как бы вечный и как бы бесспорный с точки зрения отношений между человеком и страной – на самом деле тоже, как многое в нынешней России, продукт девяностых, тогдашних ситуативных политических решений, тогдашнего бестолково-интуитивного государственного строительства. Абстрактная любовь к родине за постсоветские годы обросла слишком многими лишними нагрузками, самая неприятная и ложная из которых – заведомая лояльность государству. Несостоятельность такого патриотизма вполне наглядно продемонстрировала война, и все вызывающие злорадство оппонентов эпизоды Z-страданий, будь то очередной неприятный для российской стороны жест Эрдогана или обыски в «Листве», имеют одну и ту же природу – вот это нездоровое уравнивание родины с государством, а государства с властью. Возможно, были в недавнем прошлом какие-то шансы это исправить – хотя бы сформулировать идею нелояльного патриотизма или доказать, что настоящий патриотизм вообще невозможен без противостояния с таким государством, но даже если были шансы на что-то альтернативное – они, как видим, упущены. Позиция «Я за родину, но без Шойгу» или «я за родину, но без мента» выглядит сегодня нелепее любой другой именно потому, что основа патриотизма по-постсоветски – быть за родину именно с Шойгу, ментом, Кадыровым и вообще чем скажут; никаких «но» патриотизм не подразумевает. Быть за родину сегодня можно, только если ты согласен, что родина – это мент, Кадыров и Шойгу, а если нет – ну, наверное, стоит признать, что в нынешнем своем состоянии родина заслуживает более сложного и осторожного отношения, чем то, которое до сих пор почему-то считается единственно правильным и которое в нынешних экстремальных исторических условиях невозможно без подлости. Если патриотизм невозможен без подлости, стоит оставить его подлецам.
Выражение «эта страна» за тридцать лет из моды вышло, сейчас чаще говорят «моя страна» (на самом деле тоже такой американизм, в стране мигрантов «родина» понятие двусмысленное), ну и, может быть, из этого получится понятный и точный тест. Скажи о ней «моя», и если не прозвучит фальшиво, спокойно иди в свой «Ахмат» или где ты там служишь, а если ты не из «Ахмата» – не твоя это страна, просто не твоя.
12 июля 2023
