сравнении с тем, что есть теперь, она кажется недосягаемой свободой, и каким бы спорным ни было это противопоставление (понятно, что из той удушливости все нынешнее и выросло), именно оно определяет облик сегодняшней России, в которой Владимир Путин ведет войну и против этих людей тоже, а возможно – против них в первую очередь, потому что с Украиной непонятно, как и чем все закончится, а всеобщая покорность внутри России – вопрос уже пожалуй что и выживания.
И когда уже проделана колоссальная работа, когда наведен порядок, когда все цели СВО достигнуты внутри России, и как будто муха не пролетит, и когда сама могила, в общем, должна свидетельствовать прежде всего о том, что все вот это навсегда – порядок рушится, и становится ясно, что ни о какой всеобщей покорности речи быть не может несмотря на все, что сделано в эти два года. Все возможные лазейки как будто законопачены, но откуда-то все равно пробивается ветер истории, который дует Путину в лицо так же безжалостно, как в те прежние времена, о которых он хотел бы забыть и повторения которых хотел бы избежать любой ценой.
Они не повторятся, конечно, и все надежды, которые хотелось формулировать в эти дни, кажутся все-таки сомнительными – если людей собрала вместе смерть, то что же, ждать следующей смерти? Да даже если – кто должен умереть, чтобы пришло больше, чем к Навальному? Нет такого человека, и видимо, не будет. Ждать смерти Путина, чтобы те же люди вышли на улицу уже не плакать, а радоваться – слишком унизительно для надежды, да и на что надеяться, на очередного преемника? Глупо. А что еще? Да как будто ничего.
Но это ведь на самом деле и не про надежду разговор. Ее нет, но в такие дни становится ясно, что нет ее и у Путина. Он должен знать, что он не войдет в историю положительным героем. Что его планы не сбудутся. Что построенная им система неустойчива и вряд ли сохранится в прежнем виде без него. Что война, которую он ведет, не подразумевает вообще никакой приемлемой для России развязки, не говоря о победе. Наконец, что когда он умрет, все цветы, которые положат на его могилу, будут собраны по разнарядке, и такой (не только количественно, конечно) очереди проститься с ним не будет, не может быть. Он никому не нужен даже теперь, на пике своего могущества, и ему – в отличие, между прочим, от каждого, кто шел в эти дни к могиле Навального, – некуда спрятаться, некуда себя деть ни в России, ни за границей.
На протяжении многих лет власть сознательно и целенаправленно работала на всеобщую безысходность и безнадежность, добивалась ее от людей, не понимая, что если у них безысходность, то и у самой власти впереди ничего хорошего. Навальный умер заключенным, и это как будто худшая судьба из возможных – но посмотрите на когда-то главного объекта его атак, Медведев как раз в эти дни много появляется на публике – повернется ли язык назвать его победителем, выглядит ли он счастливым человеком, есть ли у него будущее даже в сравнении с Навальным – который умер?
В этом, наверное, и секрет. Те десятки тысяч у могилы в масштабах страны – ну, мало людей, кто спорит. Но это «мало» в бесконечность раз больше того нуля, который есть у власти. Та надежда, которая промелькнула в эти выходные на самом трагическом фоне, какой только может быть – очень слабая надежда, но даже она для власти недосягаемо велика, потому что им там у себя надеяться не на что вообще.
![Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев](/uploads/posts/books/434415/434415.jpg)
