Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

в городской черте, и церковь для отпевания есть (а даже это до последней минуты не было очевидно). Двух недель неопределенности, вероятно, достаточно, чтобы не думать всерьез о том, что процессия может перерасти в политическую демонстрацию – тут уж все настолько вымотаны, что похоронить и забыть, надеясь, по крайней мере, что угрозы ультралоялистов выкопать тело из могилы так и останутся формой только морального давления – это вообще стоит добавить в коллекцию «вы находитесь здесь»; хорошей новостью станет сама неприкосновенность могилы, в наше время и в этом нельзя быть уверенным.

В бумажках, которые лежат на столе у Путина, про Алексея Навального написано понятно что – террорист, экстремист, оскорбил ветерана, неоднократно осужден, ну и связи с западными спецслужбами сомнений не вызывают. Но даже в нынешнем своем состоянии Путин, не говоря уже о тех, кто составляет для него всевозможные справочки – они не могут не помнить, что речь даже формально идет о политике, который всего десять лет назад занял второе место на выборах мэра российской столицы, о человеке, чья судьба три с половиной года назад была поводом для международных переговоров, в которых Путин почему-то еще был в состоянии понять, что отказывать человеку в лечении – не по-людски. Много лет работали целые подразделения внутри власти и около, которые противодействовали политику Навальному не только репрессивными, но пропагандистскими и политическими методами – да хотя бы они имеют право с ним проститься, он же, по сути, их кормил столько лет. Даже если считать, что с какого-то момента («оскорбление ветерана»? начало СВО?) Навальный поставил себя вне российского общества – даже в этом случае никуда не деваются, по крайней мере, бывшие сторонники, для которых эта потеря все равно останется потерей, очень немногие в состоянии по-настоящему вычеркнуть из памяти фигуру, которая когда-то что-то для них значила. Даже с самой неоппозиционной точки зрения Навальный заслуживает человеческих похорон, и такая бесспорная вещь сейчас как будто нуждается в том, чтобы ее доказывать, хотя на самом деле не нуждается – но не потому, что это неубедительно, а потому, что не хотят. Когда убили Немцова, когда умер Лимонов, когда погиб Просвирнин, такие вещи сомнению не подлежали – теперь тоже не подлежат, но есть нюанс. Это можно было бы назвать бестактностью к сторонникам Навального и сочувствующим, но это не бестактность, это сознательное издевательство, чистый садизм.

В какой-то момент они взяли себе в союзницы смерть. Не сразу, но еще задолго до войны она стала общепризнанным политическим фактором, буквально – идя в политику, человек должен понимать, что его карьера подразумевает не только участие в выборах и митингах, но и риск быть убитым (максима «Это политика, деточки, здесь могут убить» от кремлевских пиарщиков – это давний и, как теперь кажется, глубоко вегетарианский 2007 год, убийство нацбола Червочкина в Серпухове и похороны, казавшиеся продолжением убийства, хотя всего-то – ОМОН дежурил у кладбища, и эшники снимали пришедших на камеры). Посадили смерть с собой за стол, сидит с ними, участвует в совещаниях, вставляет реплики, все чин по чину. Но это раньше. Теперь – наверное, потому что война, в которой смерти несравнимо больше, и она обесценивается, как и жизнь – перестали уважать ее, отсадили от своего стола, отправили в угол за отдельный стол (и, следуя тем традициям, которыми они гордятся, выдали ей ложку с дыркой), и им кажется, что теперь она с ними не на равных, что она теперь полностью подчиняется им, были хозяевами жизни, стали хозяевами смерти. Но это только им в их угаре так и кажется, со стороны посмотришь, и тоже картина бесспорная – сидят люди, совсем потерявшие представление о границах допустимого, и не понимают, что она все равно рядом – с ними, прежде всего с ними, и никому и никогда не удавалось ее себе подчинить. Эти две недели запредельного бесстыдства в таких вещах, где бесстыдство особенно чудовищно – теперь эти две недели навечно («намертво») вписаны в биографии и персонально Владимира Путина, и всех его людей, в этом поучаствовавших. Повод вспомнить об этих двух неделях обязательно будет.

1 марта 2024

«В этом году первый раз смотрела послание Президента. Последние месяцы я стараюсь погрузиться и разобраться во многих вопросах, которым раньше не уделяла внимание. Инициативы и проекты, которые были озвучены, у меня искренне отзываются и я знаю, что пойду за них голосовать», – такой страшный на самом деле текст, финал «Тридцатой любви Марины», живой человек, молодая женщина, которую мы помним настоящей – теперь такая. Два месяца назад, после «голой вечеринки», Настя Ивлеева плакала и говорила, что готова принять любое наказание, и можно было подумать, что это будет лишение заработков, изгнание, даже тюрьма, но оказалось, что нет, наказание бывает и такое – Настя посмотрела, Настя погрузилась, Настя разобралась, Настя отозвалась, Настя проголосовала. Максимально жуткий эффект – именно от сочетания того, что еще не забылось, остается совсем свежим в памяти – Настюшка-опасность, тот самый жест про длину члена в интервью Дудю, «Орел и решка», да даже слезы в том видеообращении, и дальше как обухом – вот эта мертвечина казенного копирайтерского текста с «Президентом» с большой буквы. Спасалась от наказания, была готова платить за это цену, ну и цена оказалась вот такая – отказаться от себя. И от слез, и от члена, и от орла, и от решки. Стать выпотрошенным чучелом в коллекции института развития интернета, повиснуть на крючке в пыльной вонючей кладовке рядом с другими такими же несчастными, которые кто в поисках успеха, кто спасаясь от угроз, уткнулись в один и тот же жизненный тупик, который, возможно, хуже и тюрьмы, и физической смерти.

Война развязала государству руки прежде всего в отношениях с подданными, стало можно не стесняться, стало можно не скрывать, чего они от нас хотят на самом деле. В самом общем виде – послушания, лояльности, подчинения, но помимо очевидных военных дел – кому идти в окоп, кому плести маскировочные сети в тылу, – возникло и довольно быстро оказалось доведено до предела главное устремление, главная, наверное, государственная мечта, государственный интерес во внутреннем мире человека.

Система ценностей, сочиняемая, уточняемая и дописываемая на ходу (вот даже в декабре прошлого года – кто знал, что в Москве нельзя танцевать голыми?) и в ускоренном, конвейерном режиме внедряемая – не в души, душой они готовы пренебречь, а именно в рациональное, в голову. Разрозненный, эклектичный и