Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

торгуется со всеми его сторонниками, которых считает поголовно симпатизантами Украины, сторонниками российского поражения и разрушения страны, буквально врагами – даже в этом случае подлость по отношению к врагу не может быть оправдана, она унизительна сама по себе, в ней растворяется все остальное, и воин превращается в кладбищенского вора, и взятый на душу грех отпечатывается на всей оставшейся жизни у каждого, кто в нем соучаствует.

Наверное, давно исчерпаны все поводы взывать к милосердию и благородству той стороны, которая уж за два-то военных года успела очертить для себя новые, экстремальные пределы допустимого, и то, что происходит сейчас, в эти пределы на самом деле вполне укладывается – частью общественного договора давно стал и страх, и консенсус по поводу того, что они способны на все, и как будто и нет ничего нового. Но вообще-то уже внесена очень важная поправка к существующему договору – история с телом Навального добавляет к привычному страху еще и омерзение. Естественное человеческое чувство по отношению к тому, кто издевается над матерью, приехавшей за мертвым сыном – это чувство не привязано к политическим пристрастиям и общественному положению, оно одинаково и у «релоканта», стоящего в пикете перед посольством, и у солдата, видевшего за эти два года страшно представить сколько трупов, но не сталкивавшегося с шантажом трупами. Пропаганда молчит, до сих пор не получила методичку по поводу Людмилы Навальной и ее просьб выдать тело сына – может быть, чиновник, ответственный за эти методички, послал все к черту, хлопнул дверью, запил, и оказалось, что и нового найти непросто, никто не хочет участвовать в таком? Освоившись за много лет в роли бесперебойного источника страха, отдает ли себе российская власть отчет, что быть источником омерзения – это совсем другое; того, кто вооружен, боятся иначе, чем того, который вымазан даже не кровью, а трупным ядом, от него шарахаются не потому, что он силен, а потому, что не отмоешься, если заденет. Это совсем другие отношения, совсем другая жизнь.

В эти дни многие публично обращаются к Путину, чередуя мольбу и бессильные угрозы – Путин, отдай тело. Слова уходят в пустоту и едва ли будут услышаны, а если и будут, подумает – ну вот, обзываются, хамят, не отдам. И знаешь, Владимир Путин – правильно. Не отдавай. Сиди с ним, рассматривай, трогай, нюхай; зрением, осязанием, чем угодно еще и еще раз убедись, удостоверься – ты потратил двадцать пять лет на удержание и укрепление власти, достиг как будто исторического максимума, но что осталось у тебя в руках – только мертвая плоть, больше ничего. И ничего не будет, не на что больше рассчитывать, никогда. Все твое богатство, вся твоя власть, вся твоя сила – ты сам их свел к мертвому телу человека, которого так и не смог победить при жизни. Не отдавай его, ведь тогда у тебя вообще ничего больше не останется. Ты никто без этого мертвого тела.

Надеюсь, ты доволен, Владимир Путин.

28 февраля 2024

С Вячеславом Лебедевым прощались в Колонном зале, был Путин – один, еще до того, как открыли двери для всех, потом смогли зайти все желающие, и через час процессия уже уехала через ХХС на кладбище. Нет повода смеяться над тем, что желающих проститься с председателем Верховного суда хватило всего на час, и вообще было бы странно, если бы к таким людям не зарастала народная тропа. Тут важнее контекст – эталонные, образцовые государственные похороны, непрерывная с советских еще времен традиция и по месту прощания, и по месту погребения, и по непреодолимому (да ведь никому и не хочется на самом деле его преодолевать) разрыву между обладателями высших почестей и теми, чья роль в истории и память от званий не зависят, тем более что званий никаких и нет. Все как в книжке Владимира Войновича о писательской иерархии, в которой одним достаются пыжиковые шапки, другим ондатровые, а наименее статусный пусть довольствуется шапкой из кота – это, понятно, не только о шапках, обо всем, о квартирах, машинах, дачах, и о кладбищах тоже, советские иерархии формировались искусственно, и едва ли кто-то всерьез считал лучшими людьми страны лауреатов Ленинских премий или Героев соцтруда – те ложились на самое престижное Новодевичье, а обделенные – где придется. Наше историческое равноденствие – девяностые, когда на Новодевичьем хоронили Никулина, одновременно и народного кумира, и носителя всех положенных званий (и президент Ельцин чуть ли не единственный раз выступил со специальным траурным обращением!), ни до, ни после формальное с реальным так не совпадали, но вообще – случалось и такое, что некий заведомый классик уступал свою заранее зарезервированную могилу нетитулованному, но безусловно заслуживающему (как Сергей Бондарчук – Василию Шукшину), или дело доходило до взяток (Марина Влади вспоминала, как Кобзон, когда обсуждали похороны Высоцкого, выложил перед директором кладбища пачку сторублевок – тот отказался, похоронил так), ну и историческая стихия сама по себе невидимой рукой уточняла существующий порядок – номенклатурная герметичность Новодевичьего повысила статус Ваганьковского, которое со времен еще Есенина, всеми любимого, но не титулованного, стало пристанищем именно для таких – кто без званий, но к кому народ пойдет, а когда и оно стало слишком престижным, пришло время Троекуровского, на котором уже в наше время сложился маленький некрополь важнейших наших современников от Немцова до Крылова и от Лимонова до Просвирнина – людей, при жизни балансировавших на грани допустимого в политике, ходивших под уголовными делами, а то и отсидевших, власть – то по чьим-нибудь депутатским ходатайствам, то просто за деньги, – соглашалась посмертно впустить на относительно престижный погост, не то чтобы запоздало отдавая дань заслугам, но скорее из желания показать, что уж с мертвыми-то она не воюет. Точнее, не воевала, раньше.

То, что происходило вокруг Алексея Навального после его смерти – это уже неотменяемый факт политической истории России. Со всеми остановками: поиски тела, государственное хамство, отчаяние матери, почти публичный торг по поводу похорон, две недели с непогребенным телом – этого уже никуда не денешь, это уже было, и это часть коллективного опыта, который с российским обществом навсегда. За политической суетой этих дней, за спорами об обмене на Красикова и прочем не укроешь главного и беспрецедентного – государство сознательно повело себя так, чтобы минимизировать возможность проститься по-человечески. Промежуточная развязка с назначенным временем и местом похорон выглядит формально счастливой, до классического «как собаку» еще очень далеко – даже и кладбище нашли