семьдесят лет, и еще хоть сто лет проживут. Ким Ир Сен умер победителем, кто с этим поспорит? Хотя Сеул не взял, и внук не возьмет, и правнуки.
Здесь можно было бы сделать оговорку, что на строительство тоталитарного общества в ХХ веке большевики потратили много лет и миллионы жизней, и что у Путина сейчас нет такого ресурса, поэтому желание и возможности точно не совпадут, и надо только ждать, когда система надорвется, но вполне может быть, что выстраивать что-то заново Путину и не нужно – вся тоталитарная инфраструктура, построенная сто лет назад, сохранена и модернизирована, на месте и Лубянка, и лагеря, и ЦК на Старой площади, и ее способность выдержать любые нагрузки кажется сейчас вполне реальной. Слабым местом системы остается именно война – как минимум потому, что в отличие от внутреннего переустройства государства в войне не все зависит от Путина, и среди альтернатив вечной войне – не только военный разгром, о котором до сих пор не получается думать иначе как с ужасом, но и остановка войны под давлением каких-нибудь (китайцы, турки?) уважаемых партнеров. Будем считать, что надежда на них, на «жесты доброй воли» и новые издания зерновой сделки – главное, чтобы не победа, все варианты безысходности связаны только с ней.
24 июля 2023
Той весной мат еще не был отличительным признаком независимых медиа, и, цитируя в одной из первых колонок военного времени переписку с ним, я заменил неприличное слово нейтральным «лицо» – речь шла о лохе из восьмого класса, который неожиданно для всех начал вести себя по-пацански и ударил школьного задиру; так в изложении Ростислава Журавлева в начале марта 2022 года выглядела причина начавшейся войны, а сам он, следуя за наступающими российскими войсками и обнаруживая, что местные им не рады, объяснял мне, что на обывателя плевать – он привыкнет. Наверное, он хотел, чтобы его слова звучали цинично, но цинично не получалось, получалось безумно и жалко, и я отвечал что-то злое, будучи уверенным, что на этом наше общение закончится, но нет, мы дотянули до декабря, и последнее (как оказалось – в жизни), что он мне сообщил, было «Пригожин – Лимонов на максималках». Я ответил «нет», он ответил «да» – ну и все, конец.
Мы бы поссорились, конечно, если бы не трогательная человеческая связь – сто лет назад нас познакомила его мама, и от той встречи осталась фотография, на которой рядом со мной сидит худенький екатеринбургский школьник, а (примета времени и такой классический ХХ век – когда на старых фотографиях первым делом находишь тех, кто умер не своей смертью) позади нас, между прочим, сидит у стойки бара вполоборота Максим Бородин, журналист, которого убьют в 2018 году после того, как он напишет о гибели уральских бойцов «Вагнера» в «том самом» бою у Дейр-аль-Зора. В том же бою погибнет нацбол Кирилл Ананьев, «бункерфюрер» середины нулевых – я застал эпоху «мирных захватов» и «продуктовых акций», видел настоящую НБП и, вероятно, поэтому так и не научился считать нацболами партийцев следующего поколения, трагикомических скорее героев, у которых от золотых времен осталась нулевая полицейская терпимость к ним, но прежнюю абсолютную пассионарность сменил такой неуверенный почти лоялизм – не только по украинскому вопросу, но и, скажем, по отношению к либералам. Символ того поколения – нацбол Миронов, севший в тюрьму за распыленный на концерте Макаревича баллончик с газом, но это хотя бы Москва, там какая-то жизнь, а что такое быть нацболом периода упадка не в Москве, а на Урале?
Особенно потомственным; его мама в конце нулевых была активисткой Левого фронта, и есть фотография того времени, где они оба, мать и сын, позируют у памятника Ленину в пионерских галстуках. Фрики, конечно, но существеннее то, что было время, когда все были на своих местах – фрики в своей вселенной, обыватель в своей, власть в своей. Такая почти общечеловеческая, западная история – одни бьют витрины, другие вставляют, большинство выбирает маршруты объезда. Путинский социальный эксперимент – так почти по-маоистски, даже не опереться на тех, кто готов бить окна, не оседлать их нонконформизм, а присоединиться к ним и бить окна вместе. Активистов лимоновской партии в 2014 году никто не посылал на Украину, в их представлении восток этой страны действительно был той «Другой Россией», про которую писал в свое время Лимонов, а путинское государство только следовало за ними, на ходу приобретая тот облик, который сегодня и позволяет считать его чудовищем.
Воспринимая меня, вероятно, как старшего товарища в журналистике, он хвастался мне своими карьерными успехами, для которых в какой-то момент в его городе сложилась аномально благоприятная конъюнктура – большой и протестно активный город, медный олигарх хотел вырубить сквер и построить на его месте большой храм как памятник себе, город вышел сопротивляться, парк отстояли, а Москва, как всегда бывает, искала заговор и пришла к выводу, что в протестах виновата либеральная пресса; олигарха нагрузили обязанностью организовать большое патриотическое медиа, он выписал из Москвы идеологически правильного Соколова-Митрича с командой, те набрали местных, чтобы были на подхвате, но потом, в какой-то рекордно короткий срок, оказалось, что у москвичей ничего не получается, олигарх с ними расстался, а те, кто должен был быть на подхвате, сами и стали редакцией, и Ростислав в том числе; довольно быстро его, уже ведущего репортера «Октагона», схантит московское РИА – отдел силовых структур, и мы смеялись над тем, что для человека из партии, у которой с силовыми структурами понятно какие отношения, это довольно сильная ирония судьбы, а я был уверен, что его проверят и в конце концов не возьмут, но ключевым словом, видимо, уже было «судьба», не «ирония».
Судьба – когда нонконформист по рождению и воспитанию превращается вдруг, сам, в общем, не меняясь, даже не в лоялиста, а в сотрудника омерзительного ФГУП, человека на зарплате из федерального бюджета, почти чиновника, армейского политработника;
Судьба – когда наследником художника и мыслителя Лимонова оказывается вдруг бандит Пригожин;
Судьба – когда люди, жившие мирно и спокойно, превращаются сначала в лозунг, а потом – в обывателя, на которого плевать;
Судьба – когда амбициозный репортер с Урала встречает смерть в чужой для него запорожской степи, оставляя сиротами двоих своих детей.
Судьба, значит. Фатум, неподвластная человеку сущность, божественный промысел – да? Вообще-то нет. Именно что фатума здесь – ноль, здесь все рукотворное. И война, и ФГУП, и перевернутое с ног на
