class="p1">На стройке работают девушки. На них надеты байковые шаровары до пят. Поверх шаровар висит короткая юбочка. Эта короткая юбочка может зацепиться за машину, ее то и дело вздувает ветром, она мешает взбираться на леса. Но юбочка несет свою моральную функцию. Она решает животрепещущий вопрос: «носить или не носить».
— В брюках ходят только стиляги, — убежденно говорит одна из девушек.
— Прекрасно. Но ведь вы все равно в брюках!
— Ну и что? Брюки — для тепла, для удобства…
— А юбочка?
— А ну вас! — отмахивается девушка. — В брюках ходят одни стиляги. А мы — работницы.
Она не решается снять функциональное дополнение к удобному рабочему костюму. Она не решается приноровить свои шаровары к фигуре и даже немножко поднять их, отчего они станут удобнее и изящнее. Она боится попасть в «стиляги».
И животрепещущий вопрос остается нерешенным. С одной стороны — удобно, с другой стороны — неприлично.
Причем «удобно» — с понятной, главной стороны, а «неприлично» — с какой-то условной, неосязаемой стороны. Об этой стороне можно много и возвышенно говорить, но несостоятельность ее выясняется при малейшем соприкосновении с действительностью.
Недавно я очутился в одном клубе, где сидели мальчики в кепочках и в брюках напуском. Они покуривали, щелкали семечки и одобрительно гудели, слушая сокрушительное остроумие борца со «стилягами». На «борце» был надет пиджак из той немыслимой материи, которую выпускают только в целях перевыполнения плана «скромности». Эту удивительную материю долго жуют бегемоты и брезгливо выплевывают на фабрики массового пошива. Она серая, но серая не по цвету, а по своей глубокой сущности. Рядом с таким пиджаком обыкновенная глаженая сорочка выглядит нахальным вызовом, а вычищенные ботинки — потрясением основ.
Он был убог, этот нравственный гладиатор, убог, как сама тоска. Он изничтожал «стиляг», которые взяли себе моду ходить по улицам без головных уборов, и мальчишки победительно натягивали свои кепочки.
— Мы — люди рабочие, — возвещал он, потряхивая задрипанными доспехами.
И я невольно вспомнил встречу с секретарем одного глубинного, очень глубинного райкома комсомола. Я добирался туда на тракторе по непроходимой весенней грязи. Чернозем хвастал своей неиссякаемой жирностью и вязкостью. Секретаря на месте не оказалось. Она приехала из дальнего колхоза только к вечеру, забрызганная грязью.
— Извините, — устало улыбнулась она, — я сейчас…
Через пять минут передо мной стояла опрятная девушка в веселом ярком свитере, в легких туфельках и приглаживала волосы влажной от мытья рукой. Мы занялись делами. Пора была горячая, и в райком, не глядя на поздний час, приходили ребята. Они долго и старательно приводили себя в порядок прежде чем войти в свой райком.
— Мы — люди рабочие, — говорила хозяйка.
Эти правильные, обыкновенные слова были ее словами, ее, а не того жеваного невежи, который пытался оправдать ими свое убожество.
Да, вежливость, хороший тон нужно насаждать. Они придуманы не для украшения. Они придуманы не для того, чтобы десять официантов склонялись перед одним воспитанным «джентльменом».
Они придуманы исключительно для облегчения взаимоотношений между людьми. Они очень просты. Это — мероприятия, которые не требуют ни капитальных вложений, ни моральных затрат.
И если подсчитать, сколько энергии затрачивают иные граждане для того, чтобы вести себя по-хамски, поневоле разведешь руками и подумаешь: «Боже! Зачем они так утруждают себя! Ведь гораздо легче не орать на ближнего, чем орать. Ведь гораздо легче не толкаться у входа, чем толкаться!»
Представьте себе такую картину. На улице, лавируя среди транспортной неразберихи, едет орудовский громкоговоритель.
— Граждане! — кричит он. — Штурмуйте троллейбусы и автобусы! Нарушайте правила уличного движения!
В троллейбусе висит лозунг:
«Кондуктор! Ругай пассажиров! Пассажир! Дай сдачи кондуктору!»
На службе красуется таблица:
«Не уважай труд уборщицы! Сори! Шуми!»
В театре — светящийся призыв:
«Беги за галошами до конца спектакля!»
Если бы эта картина ожила, вы бы обиделись.
Но почему никто не обижается, читая привычные таблички: «Не сорить», «Не плевать», «Соблюдайте очередь» и т. д. По существу — это очень обидные надписи: они ставят под сомнение вашу вежливость. А ведь вы вежливы, не правда ли?
Когда встречаются двое знакомых, первым здоровается тот, кто умнее.
Так будем же умными. Это не так трудно, как кажется.
Давайте решим, что человеку, просто человеку, независимо от рода занятий, неприлично есть абы-как и работать в абы-какой обстановке. Неприлично ему также носить абы-какую одежду.
Есть два способа реагирования на пропаганду хорошего тона. Один, наиболее удобный способ, такой: «Да ну их! Вилки там, ножи им подавай, скатерти разные, салфетки! Подумаешь, какие нежности. Мы люди простые, обойдемся».
И есть другой способ. Он заключается в том, чтобы прийти в профсоюз, учтиво стукнуть кулаком по столу и сказать: «Хватит! Мы — богатейшая страна мира, а в нашей заводской столовой лежат вилки из сиротского приюта. На хорошую вилку нужно затратить столько же металла, сколько на плохую, а может и меньше!»
С этим способом меня познакомили в одной шахтерской столовой. Мы сидели за изящным пластмассовым столиком, жмурились на никелированные перильца и пили чай из красивых чашек. Рядом сидел обыкновенный парень и учился есть рыбу двумя специальными вилками. Он уже снял свой ватник и кепочку, потому что в столовой была вешалка, и вымыл руки, потому что в столовой был рукомойник.
Есть два способа реагирования на пропаганду хорошего тона, и оба они сводятся к двум взаимоисключающим склонностям. Первый способ — это стремление унижать свое достоинство. Второй способ — высокая требовательность к жизни.
Жизнь против проповедников нищенского катехизиса. Партия создала условия, при которых уже каждый гражданин может недорого и красиво пообедать, недорого и красиво отдохнуть. Надо менять катехизис.
Просто гладить брюки.
Просто носить модные пиджаки.
И жить веселее и проще.
Давайте относиться к ближнему точно так, как вы хотели бы, чтобы он относился к вам.
И заодно отнимем у специалистов и самоучек исключительное право на беседы о вежливости и хорошем тоне. Давайте сделаем эти беседы широким, громким, мощным разговором миллионов.
1958
Южный базар
Кони в соломенных шляпах морщатся от неуемного шума. Маленькие ишачки тащат свои тележки, и понятие «ишачить» вовсе не подходит к их непринужденным движениям. Древние гужевые запахи насыщают прозрачный раскаленный воздух, в котором лениво плавают сытые голуби и суетятся воробьи.
И лошади, и ослики, и птицы — все это потомки бесконечных родов, уходящих в давнюю давность, ко временам знаменитого «привоза», который происходил на этой самой площади, затерявшейся теперь в середине большого индустриального города.
Город обступил эту площадь и, щурясь от солнца, рассматривает ее окнами четвертых и пятых этажей.
