нельзя. Сначала редкостные дорогостоящие экземпляры собираются в кучки по три штуки, потом робкие килограммы, и, наконец, начинается их победный поход, к радости покупателя и к огорчению спекулянта.
Их становится много, потом еще больше, они горят алым пламенем, жаркими кострами, щедрыми россыпями. И цены на них катастрофически падают. Сначала пять рублей штучка — побаловать ребятишек; потом десять рублей кило — это уже можно посылку собрать северным родичам, только выбирать нужно бурые, чтоб дозревали в дороге; и, наконец, двадцать рублей корзина — берите, милые, уступлю, только поскорее — портятся!..
— А ну, кому на томат? Кто забыл на борщ? Рубль кило, полтинник кило!
Это победа. Это жестокая расправа с торговыми площадями.
Так можно ходить и любоваться этим овощным изобилием, наблюдая падение авторитета спекулянтки, которая — увы! — приносит первая перекупленный на корню продукт и, пока там раскачиваются организации, коим ведать надлежит, успевает вытащить из рабочего кармана тысяч пять. Больше ей пока не надо: каждому овощу свое время. Она уползает, чтобы неожиданно вынырнуть с драгоценными первыми арбузами, а там и с виноградом.
Жалко смотреть на эту «частную инициативу», жалко и обидно. Частник нахален:
— Дорого? А вы в потребсоюз идите. Там подешевле будет… Недельки через три!
А пока в потребсоюзных лавках — прошлогодние соленые помидоры в трехлитровых баллонах.
Я знаю одного хорошего человека, который при слове «потребсоюз» мрачнеет и уходит в себя.
— Наш колхоз, — говорит он, — может кормить целую Москву овощами круглый год. Но потребсоюз, кум и благодетель, решает иначе. Он берет товару у нас сколько хочет, а хочет он мало, потому что не любит вывозить. А нельзя ли без посредников? Уже, по-моему, настала пора…
Это правда. Колхозы с каждым годом крепчают, становясь подлинными фабриками пищи с твердой производственной базой.
На базаре сущность явлений обнажается удивительно. Если изобилие — так вот оно во всей неописуемой щедрости. Если недостача — «дефицит», так тоже во всей своей суровой прямоте. Спекулянт здесь спекулянт, на нем написано это. Взяточника из надзирателей тоже видать за версту. Но самыми наглыми из базарных наглецов являются «нищие».
У меня сложилось впечатление, что они объединены в какой-то особый орден, вроде францисканцев. Это «идейные» тунеядцы.
Некоторые литераторы любят наделять своих отрицательных типов этакой резвой смелостью, хлестким языком и способностью философствовать. У иного читателя возникает род симпатии к проходимцу.
Чепуха. Ничего, кроме презрения, тунеядцы вызвать не могут. Вот сидит на корточках мордатый дядька. За десять-пятнадцать лет, прошедших с тех пор, как его списали из армии по поводу ранения в руку или в ногу, он так наловчился выворачивать свои конечности, что может уже с успехом выступать в цирке со смертельным номером.
— Браток, — рычит дядька, — товарищ командующий! Подай своему бывшему воину! А-а-а! Проходишь, интеллигент?!
Эти воинственные нищие помогают выполнять и перевыполнять план водкооборота во всех окрестных забегаловках и гадюшниках. Они не хотят работать и никогда не научатся. Но напрасно думать, что они пали и начисто оторваны от действительности. Они не оторваны. Они знают, что делают.
Как-то группа иностранцев пожелала осмотреть южный базар и, естественно, наткнулась на такого францисканца. Дядька смекнул, что «дело пахнет политикой», и быстро нашелся.
— Кто переводчик? — прохрипел он. — Переводи: я получаю пенсию и ни в чем не нуждаюсь. Но жена пить не велит, а без выпивки русскому человеку — труба! Это все понимают и выручают меня.
Не знаю, удовлетворил ли такой ответ иностранное любопытство, но для нас эта мерзость налицо. Он действительно получает пенсию, он мог бы заниматься делом, но чудовищное отвращение к труду, абсолютное отсутствие чувства человеческого достоинства сделали из него холуя, который гадит среди своих и рисуется перед чужими. Он считает себя «русским человеком» потому, что хлещет русскую водку и эксплуатирует русскую снисходительность.
Нет, это не бедовые горьковские босяки с цветистыми биографиями. Это обыкновенные паразиты, прикрывающие свое тунеядство каким-нибудь полуинвалидным свидетельством с круглой советской печатью, а то и просто унизительной демагогией.
Кстати, бумажка с печатью имеет большое значение на базаре. Ею пользуются в самых разнообразных случаях, и очень часто с целью наживы.
Первой на базаре появляется клубника. Ее называют почему-то «полковничьей ягодой».
Продают эту ягоду гордые красавицы в шелковых платьях. Платья смиряют раскормленные торсы, и кажется, будто под шелком движутся тяжелые жернова. Белые руки красавиц, перетянутые тесными браслетами, до локтей забрызганы клубничным соком, и сквозь эту буроватую пахучую краску сверкают незапятнанные брильянты и изумруды тонких фигурных колец. Брильянты настоящие, изумруды тоже. Красавицы не жалеют шелковых платьев, они следят только за прической: огненно-золотые крашеные волосы захвачены косыночкой и заколоты брошью.
Клубника хороша со сливками — эта истина подтверждается всем видом молочных красавиц. Они стоят, как отобранные для выставки — дородные, крупные и сытые, с подведенными бровями, вычерненными ресницами и жирно смазанными губами. Они с превосходительной усмешкой отвешивают покупателю сто граммов клубники за шесть рублей.
— Берите больше. Смотрите, какая ягода, — говорит красавица спокойно, как королева на приеме.
— Дорого, — отвечает покупатель. — Денег нет.
— А нет денег — надо дома сидеть, — замечает королева, и весь ее облик лучится особым благоприобретенным хамством, так хорошо оттеняемым брильянтами чистой воды.
Это не спекулянтки. Это хозяйки, продающие свою ягоду, выращенную на своих грядках при помощи своих «родственников». Это — дамы с запросами. Именно они подбирают под цвет стен и столов корешки подписных изданий, посещают ювелирные магазины, возят из-за тридевяти земель стильную мебель и сверкают безвкусными, но дорогими нарядами в театрах.
У них есть бумага, позволяющая им «жить для себя». Правда, в этой бумаге прямо не сказано о такой льготе. Там сказано о льготах для какого-нибудь отставника или пенсионера. Но этого оказывается достаточно.
У них есть бумага. Бумага выдана советской властью. Той самой, к которой апеллируют они, когда их прижимает финотдел, и на которую не обращают никакого внимания во все остальное время…
И должно еще пройти какое-то время, прежде чем жизнь расшатает их хорошо налаженное товарное производство с той самой прибылью, которая уносит в желанную даль грезы любого начинающего хапуги…
Есть на южном базаре особое место позади картофельного ряда, в тени складского здания. Пять-шесть старух с лицами колдуний и два-три старика с повадками леших сидят кружком, словно держат производственный совет перед очередным шабашем. Рядом с ними из старых плетенок выглядывает их товар: сушеные листья, зеленоватые и ломкие на вид, таинственные пучки и прутья, бывшие цветы странной, небывалой формы и загадочные коренья.
Это — знахари со своими травами. Собственно говоря, травы эти
