друг на друга те, кто воевал, и те, кто нет. И, зная подлую привычку Владимира Путина (власть любила и умела раскалывать общество еще задолго до войны), можно предположить, что будущий, послевоенный виток общественного конфликта он программирует заранее, сознательно добиваясь того, чтобы российское общество всегда оставалось расколотым, фрустрированным и потому управляемым.
15 ноября 2023
Говоря о недопустимости альянсов с иностранными игроками во внутренних конфликтах, у нас обычно строят систему аргументации на моральной основе – гоголевское «помогли тебе твои ляхи» потому так и любили в СССР, что сентиментальная история Тараса Бульбы бьет непосредственно по эмоциям, не подразумевая вообще никакой рациональной составляющей. При этом рациональное ведь гораздо убедительнее и гоголевских образов, и советских лозунгов про «предательство» (во многих случаях просто абсурдных, если иметь в виду, что после 1945 года предателями довольно часто объявляли и отправляли в лагеря тех, кто никогда не был гражданином СССР и был захвачен красной армией в европейских походах). Судьба человека, связавшего свои личные или политические планы с чужим правительством, заведомо печальна не потому, что он пересек какую-то незримую грань добра и зла, а потому, что, когда сотрудничество основано на временном совпадении интересов, при любом их расхождении первой жертвой окажется именно тот, кто надеялся на что-то большее, и чья уязвимость как раз и основана на чрезмерной зависимости от внешнего союзника. Антибольшевистские силы в российской гражданской войне (и персонально Колчак, именно союзниками и отданный большевикам на расправу), и люди, выбравшие после 1941 года немецкую сторону и пожалевшие об этом задолго до конца войны, и те, кто в 1945-м рассчитывал на невыдачу из Лиенца и Юденбурга – но чтобы не зацикливаться на нашей советской версии закона Годвина, добавим сюда, например, и тех украинских граждан, которые, недовольные Киевом и майданом, решили однажды переприсягнуть Российской Федерации, ну и до сих пор, кто выжил, не пришли в себя от достигнутого эффекта – тем более что ничего еще не закончилось, и сколько еще впереди разочарований и катастроф.
Тут ведь в том и дело, что альянс с чужим правительством в противостоянии со своим прежде всего неэффективен и заведомо провален. О его аморальности можно спорить (против иных правительств – хоть с чертом, это правда), но что почти бесспорно – минимальные шансы на успех в таком альянсе, и не просто минимальные, но основанные на том, что союзник может и захотеть от тебя избавиться, да не сумеет по какой-то не зависящей от него причине. А если такой причины не будет – в следующей серии наблюдай, как прежние враги начнут налаживать отношения, и радуйся, если наблюдаешь за этим с обочины, а не из-за решетки и не из могилы.
Размытая грань между государством и Отечеством – да, это проблема, и очень часто выходит так, что никакого зазора между «то березкой, то рябиной» и лагерными вышками не остается, укрыться не получается, и в какой-то момент с Отечеством приходится распрощаться. Искать новое в такой ситуации – нормально, ничего стыдного. Но выбор нового Отечества – это все-таки как у тех уроженцев России, которые сегодня в рядах израильской армии воюют с ХАМАСом, или у тех обычных обывателей с новыми паспортами, которые давно перестали следить за российскими новостями. Политические активисты российской эмиграции по этой категории не проходят. Они остались в России, пусть и не телесно, они не признали поражения во внутрироссийском конфликте, они рассчитывают на реванш и исходят из того, что в этом реванше вместе с ними будут новые союзники – те, которые принимают их теперь в своих столицах, и чье воспитание позволяет им вести себя так, чтобы никто не прочитал на лице даже не риск, а твердую перспективу возобновления отношений да хоть бы и с самим Путиным (с его преемниками – вообще сто процентов). Все скандалы, сопутствующие нынешней войне – как с Каей Каллас, или как в прошлую войну с шоколадными фабриками Порошенко в России, – не аномалия, а вполне естественное состояние дел, когда всемирное братство элит, основанное и на интересах, и на ценностях, всегда будет сильнее даже ими же самими декларируемых правил; собственно, сама по себе принадлежность к элите первым своим признаком имеет приоритет собственных правил и интересов над теми, которые предлагаются всем остальным.
И кто скажет, что здесь есть какая-то сенсация, какое-то невероятное открытие – нет же, все вполне очевидно. Тем удивительнее, что для антипутинского мейнстрима с начала войны именно эта стратегия, почти гарантированно провальная с точки зрения политических перспектив, стала как будто обязательной. Политики и интеллектуалы, чьим приоритетом оказалась вдруг помощь в составлении санкций против рядовых граждан, медиаменеджеры, бросившиеся перенастраивать свои бизнес-модели так одинаково, что и медиа их стали одинаковыми, «иновещательными». Искали разгадку, она на поверхности – да, очевидно, слишком многие из тех, кто декларировал свои надежды на прекрасную Россию будущего, на самом деле никаких планов с ней не связывают, да и это было бы нормально, если бы на кону стояло что-то серьезное, ну условно – чтобы Владимир Милов в мировом истеблишменте занял место рядом с Хиллари Клинтон, или чтобы «Холод» конкурировал с «Нью Йорк Таймс», но нет же – речь ведь идет о борьбе за право быть расходным материалом, разменом в будущем торге с Москвой, и субъектом этого торга так и будет та российская номенклатура, которая пока остается субъектом противостояния. Можно представить себе отечественного ученого хитреца, который машет рукой – «Счастливо оставаться, неудачники!» – тем своим соотечественникам, которые для него теперь – статистика в общем санкционном зачете, но проблема в том, что он ведь и сам такой же «счастливо оставаться» даже для своего старшего американского коллеги (который, что бы он сам о себе ни говорил, фигура не столько академическая, сколько политическая) ровно потому, что американский коллега противостоит российскому государству на равных, а помощник из России – безо всякой субъектности, на правах инвентаря.
В этом, вероятно, и секрет. Феномен гуриевщины неотделим от внутрироссийского интеллигентского коллаборационизма, от медведевской модернизации и позднейшей «теории малых дел», чулпанхаматовских компромиссов. Соглашались подыгрывать власти, веря в собственную субъектность, а когда увидели, что субъектности нет, решили, что проблема не в них, и дальше уже предметом поиска стала какая-нибудь другая власть. Но что в диктатурах, что в демократиях власть не готова платить субъектностью за услуги, и чем бы ты ей ни был полезен, для нее ты так и останешься одним из тех миллионов, которые должно
