передаче «От всей души», буквально для того и придуманной, чтобы доказать поколению, что все было не зря – и ведь доказали, так доказали, что даже в девяностые ветераны остались ветеранами (которым Минкин от имени Ельцина к выборам писал письмо) безо всяких отягощающих эпитетов, самая заслуженная и защищенная социальная группа. С точки зрения конца сороковых или пятидесятых, когда молодой фронтовик с равной вероятностью мог и в лагерь уехать, и в драке погибнуть, и на производстве потерять здоровье, относительное ветеранское благополучие восьмидесятых-девяностых выглядело далеко не очевидным. Сегодняшние плюс-минус столетние, которым кланяются чиновники – это те, кто в полуголодном 1989-м мог купить колбасу в ветеранском отделе, или авиабилет в сезон (когда записываются с прошлого вечера и спят на газоне у касс) без очереди, или даже получить открытку из собеса, по которой на секретном складе по госцене могли отпустить цветной телевизор, стиральную машину или автомобиль «Ока». Чем больше времени шло, тем бесспорнее становилось, что все почести оплачены военным подвигом, но более точным кажется, что не за подвиг, а за то терпение из сталинского тоста – повоевали и вернулись к безропотной жизни, ни на что не претендуя и ни в чем не участвуя.
Нет повода ждать, что в российской политике или в бизнесе появятся новые влиятельные группы, объединенные украинским боевым опытом. В путинской России они едва ли вообще смогут претендовать на что-нибудь (в лучшем случае – бороться за льготы, «в Улан-Удэ прошел митинг бывших участников спецоперации»), в постпутинской, которая так или иначе будет антипутинской, украинским опытом гордиться захотят не все («Да не был я в Буче, только снабжение подвозил»). Что проще представить – какие-нибудь картинки, иллюстрирующие новое восприятие агрессии и ненависти, условно – росгвардеец, вернувшийся из-под Харькова, калечит задержанного пикетчика, видя в нем не просто московского очкарика, но побратима тех бандеровцев, которых не удалось добить, или наоборот – эйчарщик послевоенного «Яндекса» заворачивает резюме десантника из Гостомеля, потому что даже охранником брать – мало ли что, мы только от санкций избавились, лучше не рисковать.
Неполные три месяца – понятно, слишком мало для выводов, но в отличие даже от Чечни эта война не произвела вообще ни одного образа, который мог бы претендовать на какое-то послевоенное значение. Общество не видит ни мудрого батяню-комбата, экономящего солдатские жизни, нет и героев типа того же Руцкого – частный героизм как будто намеренно сушится неживыми пресс-релизами, пародирующими Совинформбюро – и пресс-релизы чаще о покойниках , так надежнее. Так и не появился (и, очевидно, не появится) тип медийного знаменитого генерала – нет ни Рохлина, ни Шаманова, ни Лебедя, где-то на периферии мелькнул несимпатичный сирийский Дворников и тут же исчез; типичным генералом сейчас выглядит герой анекдота Лапин, наградивший своего сына за победу во время отступления – но и о Лапине знает только аудитория Би-би-си, не вся страна. Возможно, есть какая-нибудь инструкция АП не пиарить никого, чтобы не рисковать появлением будущих народных героев, но трудно представить, чтобы такая война сама по себе могла произвести героя – заблюренные лица награждаемых в этом смысле лучшая метафора. Две России, воевавшая и не воевавшая, никогда не посмотрят друг другу в глаза, потому что у воевавшей просто нет лиц. Но только лиц – так-то люди с военным опытом никуда не денутся.
Если лозунг «не забудем, не простим» чаще используют протестные активисты, это не значит, что у них монополия на незабвение или непрощение – даже без сформулированных лозунгов проблема, связанная с готовностью и способностью забывать и прощать, может быть только всеобщей. Война удесятерила взаимные счеты всех ко всем внутри российского общества, и конфигурация в каждом конкретном случае может быть какой угодно – и те, кто в соцсетях, прессе или на антивоенных акциях «стреляли в спину нашим ребятам», и те, в ком тыловой пацифист готов видеть прежде всего Бучу, и те, кто «я вас туда не посылал», и наоборот, те, кто посылал – довоенный (тоже, в общем, не самый высокий на свете) уровень общественной терпимости невозможен так же, как и довоенный уровень жизни. Коля Герасимов на своей машине времени из 1984 года, если бы попал в собянинскую Москву 2020-го, удивился бы прежде всего не плитке или курьерам, а спокойным голосам на улице, в транспорте, в магазинах – даже мое поколение помнит, как орали все на всех в конце восьмидесятых. Сейчас Россия учится орать заново, завтра заорет; «хули ты лезешь без очереди».
Стоит ждать и новых мутантных типажей, некоторые уже здесь – невоевавшие домашние ботаники в камуфляже, обвешанные значками «За Донбасс», бывшие десантники на эмигрантских пацифистских митингах под бело-сине-белым флагом (первый такой произведет сенсацию, потом все привыкнут), осиротевшие сорокалетние родители, меняющие обычную жизнь на самую отчаянную правозащиту, женщины с опытом военно-полевых жен или жены трофейные. Заметными станут какие-нибудь бывшие пророссийские украинцы, ролевой моделью для которых некому стать, кроме Натальи Поклонской, драму которой все видели – при идеальных стартовых возможностях так и не смогла стать настоящей «дорогой россиянкой», но и украинкой, очевидно, заново никогда не станет. В политике, когда придется заново изобретать патриотическую риторику, окажется, что она теперь беспрецедентно уязвима с моральной точки зрения, потому что одним не хватит сил и мозгов отделить родину от грязной войны, а другим, наоборот, хватит, манипулируя и прямо обманывая, поставить жирный знак равенства между любовью к России и ответственностью за Бучу и Мариуполь – 282 статью УК ждет блистательное послевоенное возрождение, и это тоже никак не зависит от развязки – без посадок не обойдется ни путинская, ни антипутинская Россия.
А лет через сорок можно будет вернуться к разговору о льготах.
9 мая 2022
Новость такого рода, когда можно не читать дальше заголовка (а кто прочитает, тот и не узнает ничего – так в России устроены, в общем, все официальные пресс-релизы). Когда в город приезжает верховный реноватор, цель его приезда может быть только одна, а уж когда он приезжает в город, полностью разрушенный войной – сами понимаете.
Над мертвым Мариуполем встает солнце российской фараонской стройки. Спор татар между собою – Ринат Ахметов лишился своих ключевых активов, зато Марат Хуснуллин убедился, что, дословно, «работы очень много». Сейчас начнут составлять сметы, готовить проектную документацию, нагружать социальной ответственностью богатые компании – процесс никак не привязан к реальной обстановке на фронте и к реальным перспективам Мариуполя, и финальная точка – какой-нибудь небоскреб в центре города или хотя
