мамам, увлеченно играли на балалайках, представляли в спектаклях и сносно учились.
Некоторые знали, что у них имеются ножики, и даже просили подстрогать карандаш на уроке. Но никто не знал, что после занятий или после танцев они бродили по городу в поисках добычи.
Они не раздевали. Они прижимали загулявшую парочку к забору, показывали свои ножики и терпеливо ждали, пока кавалер отдаст бумажник, а дама снимет серьги. Если в бумажнике оказывались документы, они аккуратно запечатывали их в конверт и отправляли потерпевшему.
Это была их ночная специальность.
Самым большим доверием окружающих пользовался из всех троих Мишка. Он собирал награбленные вещички и отвозил их в соседние города продавать. Он не сбывал их по дешевке, как вор. Наоборот, он торговался, приглашая покупателя к специалистам, и упирал на то, что продает от нужды и что стыдно этим пользоваться и сбивать цену.
Иногда они появлялись на базаре и даже помогали ловить карманника.
Сенька, Мишка и Вася Квач были молодыми мерзавцами, понимающими великую силу внешней благопристойности…
Эта самая внешняя благопристойность путает все представления о человеческом характере. Именно она породила недоуменные вопросы вроде:
— Как же могло случиться?
— А мы-то думали!..
И так далее.
А между тем внешняя благопристойность является самым верным пропуском в душу именно там, где обладатель души не желает ни во что вмешиваться и ни во что вникать, считая это «не моим делом»…
Клуб «Авангард» представлял собою серьезный укор местным властям, наделенным воспитательными функциями.
Нет, здесь не было притона, здесь не торговали краденым. Здесь в буфете было только ситро. Но посетители клуба бывали всегда навеселе. Здешняя публика отличалась простотою нравов. Здесь была своя этика, свой стиль взаимоотношений. Здесь выбирали дам и уводили их в парк, сквозь пролом, чтобы продолжать знакомство на лоне природы.
В правом углу парка, возле клумбы на скорую руку выливалась принесенная мадера, на скорую руку определялись симпатии и склонности.
Иногда из райкома комсомола в клуб приходил тощий юноша и читал лекцию о любви и дружбе. Во время лекции публика старалась не шуметь, а когда лектор уходил, парни провожали его сострадательными улыбками мудрецов.
Но чаще всего бывали танцы и кино. Самым большим успехом пользовались здесь заграничные фильмы из жизни ласковых миллионеров и признательных бедняков[1]. Здесь вообще любили фильмы со счастливым концом, независимо от того, чей фильм — наш или импортный Все это находило здесь своих горячих ценителей. Зато если с экрана показывали серьезные, глубокие чувства, в зале шумели. В самых человеческих местах парни по-жеребячьи гыкали и лихо, взасос целовали воздух.
А после кино бывали танцы, и завсегдатаи зорко следили, чтобы «свои» не танцевали с «чужими».
С некоторых пор в клубе стали появляться «чужие». Они держались вместе, скромно и вносили в общую атмосферу какую-то неловкость…
Конечно, в этой картинке не может быть и речи о благопристойности Здесь лица героев видны, как говорится, до дна.
А причина во все той же трусливой доктрине: «Не мое дело вмешиваться».
Милиция и комсомол
В городе, о котором я пишу, комсомольцы бросили клич: «Земля должна гореть под ногами хулиганов» — и стали устраивать массовые рейды против нарушителей покоя граждан.
Милиция вздохнула. Существование хулиганов из стыдливой тайны стало превращаться в достояние гласности.
Конечно, общественность всегда принимала участие в нелегком милицейском деле путем организации бригад содействия милиции. Но стыдливое бюрократическое стремление во что бы то ни стало скрыть наличие хулиганства превратилось в стойкий паралич, не дававший возможности по-мужски развернуть руку и дать как следует негодяю.
Хулиганов вытрезвляли, уговаривали, иных судили и ссылали на три года, и они возвращались назад, повысив свою хамскую квалификацию и не страшась уже даже тюрьмы.
Когда милиция убедилась, что тюрьма хулигану не страшна, она и вовсе поскучнела.
Прежние бригадмильцы, сохраняя особо таинственный вид, считали свою деятельность чуть ли не вровень с деятельностью контрразведки, никогда не говорили о своей работе, как хранители великой государственной тайны.
Газеты не писали о хулиганах, стараясь не омрачать розового настроения, вызванного всеобщим благополучием. И хулиганы чувствовали себя довольно прочно, хотя и не смогли бы объяснить, почему они так себя чувствуют.
Нынешний закон об ответственности за мелкое хулиганство доказывает, что не милиция, а главным образом общественность должна вести борьбу с разнузданностью и хамством. Хулиганить стало опаснее.
Но чего же испугались девять с половиной дядек с обезьяньими ухмылками? Милиции? Нет, не милиции. И не суда, и не ареста. Они испугались вас.
Итак, милиция ожила. Ей понравилось вышеприведенное решение комсомольцев. Она считала, что теперь в ее распоряжении будет больше бригадмильцев, прикомандированных по решению комсомольских организаций. Милиция считала, что теперь она сможет с удвоенной силой хватать нарушителей на месте преступления и доставлять их в каталажку.
Комсомольские организации тоже считали, что надо оживить деятельность бригад содействия милиции.
Но между милицией и комсомолом такая же разница, как между облавой и рейдом.
Рейд — это гражданское деяние, гласное коллективное мероприятие. Это открытый поход общественности против мерзости, мешающей обществу жить. Это, так сказать, поход с открытым забралом…
Это было в одном небольшом городе. Секретарь обкома комсомола, назовем его Сергеев, мечтал не о десятках бригадмильцев влитых в группы профессиональных милиционеров, а о сотнях, может быть, тысячах молодых ребят, которые смогли бы завоевать своим энтузиазмом весь город, показать пример гражданского достоинства и привлечь на свою сторону симпатии населения. Сергеев смотрел на организованную борьбу с хулиганством, как на начало новой замечательной деятельности комсомольской организации.
Сергеев сам по себе был молодым парнем. То самое дутое чванство, которое наполняет иных молодых людей, едва они займут высокий пост, та самая бюрократическая значительность, которая безнадежно старит людей независимо от их возраста, — вызывали на пухловатых губах Сергеева раздраженную усмешку.
Его авторитет оберегала не секретарша и не табличка на двери. Сергеев был требователен и исполнителен, он появлялся среди комсомольцев не по долгу службы, а потому, что ему это было интересно и он без этого не мог бы работать…
Приняв решение, «чтобы земля горела под ногами хулиганов», обком прежде всего апеллировал к горячему характеру молодежи, к ее непримиримости и гражданскому чувству.
— Мы, конечно, будем дружить с милицией и помогать ей, — сказал Сергеев, — но наши задачи шире. Рейд это все-таки не облава…
Отцы и дети
С точки зрения того же невидимого и нетипичного обывателя, который вылазит на свет божий, когда его
