совсем не ждешь, дружба штатских граждан с милицией считается явлением нежелательным и даже опасным.
В доказательство приводятся ужасные истории о несчастных бригадмильцах, прирезанных сорока разбойниками. Во всех этих историях герой оказывается не кем иным, как соседским сыном, не послушавшим свою престарелую мать.
«Соседских детей» получались десятки, сотни, из них можно было строить роты и батальоны. Но одна милиция знала, что если что и было, то совсем не так.
Когда вопрос был поставлен ребром, некоторые родители робко спрашивали:
— Стоит ли привлекать к этому опасному делу школьников? Ведь их же могут избить! А вы привлеките кого-нибудь другого. Спору нет, за порядком надо следить…
Учащиеся, среди которых были детины саженного роста, неприязненно слушали опекунские речи и раздували ноздри:
— Почему это нас могут избить? Почему это не мы можем избить? Что это за пораженческая постановка вопроса?
И тогда обязательно находился передовой начитанный родитель, который держал примерно такую речь:
— Партия и правительство неустанно заботятся о нашей советской молодежи. Они создают ей все условия для учебы. Молодежь должна ответить на эту заботу отличной учебой. Никто не смеет отвлекать нашу молодежь.
И сразу становилось тихо. Все было правильно в речи. Партия заботится, молодежь учится, милиция бережет…
— Но позвольте! Неужели молодежь это такое хрупкое растение, которое надо растить под стеклянным колпаком?
— Что-с? Значит, вы против заботы?..
И сразу становилось ясно: начитанный родитель — просто демагог и ханжа.
С заводской молодежью дело обстояло несколько иначе.
— Рейды? Правильно! Только вот на кирпичном заводе имеется из всех культурных заведений одна-единственная лавка. А в ней одна-единственная водка. А до города шесть километров… Как быть? Ну устроим рейд, а назавтра они опять перепьются.
— А куда деваться молодежи? Вот в облпотребсоюзе есть красный уголок. Там зал на двести мест. А на дверях замок. Не пускают в зал. Боятся, что хулиганы все переломают. Это мы-то — хулиганы!
— А в общежитии строительного треста шпана террор навела. Не пикнешь. Что же, мы не справились бы со шпаною? Конечно, справились бы! Так ведь нас туда коменданты не пускают. Говорят, чужим нельзя. Это мы-то, выходит, чужие?!
Так постепенно на первых же собраниях, посвященных организации рейдов, стали вырастать новые насущные проблемы, которые надо было решать.
Подавляющее большинство людей не подвержено канцелярскому оцепенению и мыслит логически. Нельзя строить крышу, не выстроив фундамента. Нельзя бороться с нарушителями порядка, не борясь с причинами, создающими этих нарушителей. Наконец, невозможно действовать в интересах общественности, не получив абсолютного ее доверия.
Кому не известна прекрасная формулировка «Будущее принадлежит молодежи»? Она известна и комендантам стройтрестовских общежитий, и облпотребсоюзовским хранителям табуреток, повторяют ее и гордые отцы, значительно раскачиваясь с пятки на носок на школьных собраниях.
«Будущее принадлежит молодежи». Когда-нибудь (не очень скоро) кто-нибудь объявит из Москвы по радио, что с нынешнего числа, с восьми утра начинается будущее. И сразу указанное будущее будет отдано молодежи под расписку. Вот какое идиллическое представление о смысле этой прекрасной формулировки имеют упомянутые лица. А пока? Пока надо учиться и не видеть ничего, кроме учебника. Надо работать и не видеть ничего дальше цеха. Пока надо сидеть тихо, не сорить, не курить, не шуметь, не огорчать старших.
— Будущее принадлежит молодежи? Возможно. Но ведь сказано «будущее». Значит, не сегодня. Следовательно, приходите завтра, молодой человек. А еще лучше, во вторничек. Привет!
Но будущее начинается сегодня. Если этого не хотят знать некоторые отцы, то это чувствуют почти все дети.
Я упомянул здесь некоего родителя, у которого в запасе масса красивых слов, коими он пользуется, когда нужно отстоять идейку, противоположную высокому смыслу этих слов.
Но ведь надо доказать еще, что родитель этот трус.
И я, толкаемый своей журналистской обязанностью добираться до глубин какого-нибудь явления, поставил перед собою задачу пристальней присмотреться к характеру данного родителя.
Недавно он вернулся из отпуска, который истребовал внезапно. Он заболел. Чем заболел, не очень ясно, потому что даже не настаивал на путевке в санаторий. Он уехал в отпуск, и всё.
Может человек уехать в отпуск? Конечно. И на всякий случай, чтобы его из этого отпуска не отозвали, — он даже не сказал, куда едет. Даже его супруга пожимала плечами, когда у нее спрашивали, где находится заболевший муж Кирилл Петрович.
А спрашивали часто. Очень часто. Настолько часто, что это даже стало нервировать.
— Где находится Кирилл Петрович? Больше всех на свете нам нужен Кирилл Петрович! Когда приедет Кирилл Петрович?
На эти душераздирающие вопросы никто ответить не мог. Но супруги умеют отвечать и на душераздирающие вопросы. И Марья Ивановна отвечала:
— Что же, человек не может уехать в отпуск? Что же, у нас нет права на отдых?
— Есть, Марья Ивановна, есть! Боже сохрани… Но вы ведь знаете, как он сейчас необходим…
— Ничего я не знаю!
Это была неправда. Марья Ивановна знала.
Она знала, что ее супруг Кирилл Петрович воспользовался своим конституционным правом несколько странно. Он сбежал. Но он сбежал не от семьи. Он сбежал не из учреждения. Вся жизнь его — это жизнь примерного семьянина и исполнительного работника. Все, что бы он ни делал, он делал по закону, повинуясь закону и опираясь на закон.
И все-таки он сбежал. Он сбежал подло, гадко, заметая следы и прячась от людей.
Он сбежал от необходимости быть прямым и честным человеком.
Бывают в ровном потоке безукоризненной жизни пороги, на которых эта жизнь завихряется. И не хочет, а завихряется. И жизнь хорошего работника и примерного семьянина Кирилла Петровича споткнулась о такой порожец. Его сослуживец был оклеветан. И только он, примерный Кирилл Петрович, мог доказать, что сослуживец невиновен. От него ничего не требовалось. Ему следовало только сказать правду. И всё. И больше ничего.
Но у него не хватило духа. Почему?
Потому, что у примерного и показательного служащего оказалась крошечная душа. Эта душа твердила всегда и во всем — не надо вмешиваться не в свое дело. Своим делом была семья, служба и охранительные законы. Все остальное было не своим — чужим, не касающимся его лично.
И Кирилл Петрович удрал. Он удрал законно, не нарушив ни одного пунктика. Удрал потому, что был трусом. И невинный человек страдал и мучился, не понимая, почему такой правильный, гладенький Кирилл Петрович не хочет сказать правды…
Есть люди, которые, зная, что делать, не делают того, что нужно.
Конечно, речь идет не о наведении порядка в общественных местах. Речь здесь идет о вовлечении в активную общественную жизнь, в массовый, всеобъемлющий поход за гражданское достоинство.
