и пьяницам, нелепые слухи развеялись. «Кипяток» висел в самом центре города, и пройти мимо него нельзя было Наконец нашлось применение «ФЭДу». Город увидал фотографии выдающихся пьяниц и бузотеров. Атрофированное чувство стыда перед общественностью стало оживать. И уже в редакцию «Кипятка» приходили письма:
«В редколлегию „Кипяток“
Науменко Алексея Андроновича,
проживающего Советская ул., 12,
работающего диспетчером Асбестового завода
ПРОСЬБА
13/III сего года я в ресторане „Весна“ в нетрезвом виде совершил неблагородный поступок, т. е. выразился нецензурной бранью, за что был задержан милицией и предан суду. Судом я был арестован на десять суток. Наказание отбыл. 13/III одновременно комсомольской группой я был сфотографирован.
Убедительно прошу редколлегию учесть, что я и так сильно пережил морально и материально, что на заводе, где я работаю, общественность также подействовала на меня. Была выпущена летучка, секретарь партбюро завода т. Козырев И. А. мне читал мораль 1 час 30 мин., на профсобрании меня ругали. В общем, я считаю, для меня этого достаточно, я сильно прочувствовал и понял, что то, что я сделал, делать впредь нельзя.
От имени себя и от имени двух сыновей — Коли, который учится в 8-м классе и является комсоргом класса, и Вадима, учится в 3-м классе, убедительно прошу Вас не помещать мой поступок в „Кипяток“.
Проситель:
(подпись разборчиво)».
Королев, назначенный редактором, деловито разбирал почту. Ему нравилось, что газета имеет такую могучую силу.
Но Науменко и подобные ему просители перевоспитывались легко. А были объекты и посерьезнее: анонимы.
Аноним знает, что нельзя делать, и делает именно то, чего нельзя. Он знает, в открытую ему не совладать с общественностью. Поэтому он ищет щелей и слабых мест в монолите общественной морали и действует такими мерами, какие подействовали бы на него самого. Он клевещет, порочит, запугивает. Но кем бы ни был аноним — «неизвестным доброжелателем», предупреждающим жену о неверности мужа, «блюстителем нравов», обливающим грязью женщину, или просто мазуриком, — он прежде всего обыватель, то есть мышонок, боящийся за свою шкуру.
Анонимка — это средство самозащиты, основанное на известном положении, что нагадить может и мышь. А пока там будут чиститься, прибираться — глядишь, пройдет время, можно будет улизнуть…
Сущность анонима особенно бросилась в глаза, когда участники «Кипятка» стали ревизовать торговые точки. Комсомольцы потребовали от горторга полномочных ревизорских удостоверений и превратились в неожиданный беспощадный бич недолива и недомера. Теперь в «Кипятке» стали появляться фамилии вороватых буфетчиц и приказчиков, застуканных на месте преступления и иногда даже сфотографированных при исполнении своих функций.
Приказчики растерялись. Комсомольцы оказались довольно вредной публикой — они не брали отступного, не шли в долю, не верили слезам. Их было так много, они появлялись так неожиданно, что предугадать ревизию не могли даже самые опытные жулики.
И тогда посыпались письма, порочащие неумолимых ревизоров.
Сергеев, пожимая плечами, разбирал почту и объяснял малоопытному Королеву:
— А ты чего хотел? Чтоб они тебе розы присылали? Борьба идет не на шутку. Анонимки — в корзинку. Есть у тебя корзинка? Нет? Возьми мою… А вот завмаг № 16 прислал письмецо — его опубликовать. Пишет, что меры приняты. А вот из райторга сообщают, что в столовой наведен порядок. Сняли заведующего. Это надо печатать.
И вдруг стали появляться анонимки особого содержания:
«Что вы дрейфите выставлять, кто ваш редактор? Мы и так найдем и почешем перышком ваши ребрышки».
Это писали мыши, вооруженные ножиками. Им надоело видеть в «Кипятке» свои портреты и читать о своих похождениях. Им пришлась не по вкусу драка в «Авангарде». Они стали заметно терять авторитет. Их переставали бояться.
— А вот эти анонимки печатать просто необходимо! Здесь имеется дельное замечание! — улыбнулись редакторы. — Нечего скромничать!
И следующий «Кипяток» вышел не только с именами членов редколлегии. В нем были помещены все полученные угрозы и дан короткий вразумительный ответ:
Мы давали присягу перед знаменем горкома комсомола, что выведем из нашего города всю плесень и гадость, которая отравляет наш воздух.
Никому не удастся нас запугать.
А плесень и гадость уже трусит. Она боится даже назвать свои фамилии. И стережет из-за угла.
Не выйдет!
Комсомольцы города.
И снова беспощадный кипяток обжигал пазы. И новые штаммы тараканов и клопов выявлялись из укрытий. Продавцы пошлых открыток помещались в венчике из сердец и голубок, бюрократы шевелили усами из дубовых ящиков, перекупщики билетов закрывались руками от нацеленных «ФЭДов».
— «Кипяток!» Читали «Кипяток»?
— Читайте «Кипяток»!
Проза и стих
Среди нас ходят поэты. Их много, и они всюду. Они отображают действительность по дороге на службу, умещая свои мысли в стихотворную строку.
В воздухе кружатся ямбы. Плавно и доверчиво, как ручные голуби, они садятся на плечи поэтов, осеняя их души вдохновением.
Лучше всего мысль помещается в ямбе. Большинство гениальных произведений написано ямбом. Об этом можно не знать, но не чувствовать этого нельзя. И поэты начинают свой тернистый путь ощупью, обуздывая действительность испытанным эпическим размером.
Их пока еще не привлекают философские абстракции. Поэтов привлекают работники общественного питания, обкрадывающие покупателей. И они слагают железные стихи:
Когда контроль в ее столовой
Нашел в буфете недолив,
Она грубила, бранным словом
Контроль общественный хулив.
С буфетчицей воруя в паре,
Они делили хлеб и соль.
Но пусть их по рукам ударит
Торговый областной контроль!
Поэты, волнуемые вдохновением, заостряют взгляд. Они видят безобразие и не проходят мимо. Руководители одного завода разбазаривали ценные материалы под видом отходов и лома. И уже рождаются строки:
Весь этот лом по длинным спискам
Рабочий ждет, как сущий дар.
Однако по другим запискам
Течет он прямо на базар.
Вошло здесь, видно, в обиход
Снабженье через задний ход!
Проза безудержна и суматошна, как деловой день. Стих аккуратен и сдержан. Он отличается от прозы, как милиционер от прохожих. Он служит общественным целям. И дело не в том, что скажут о нем знатоки поэзии. Может быть, этот стих не соответствует кондициям. Но поэтам важнее, что скажет о стихе житель города. Доволен ли он его будничной конкретной службой?
Возле стенда в центре города толпа читает новые стихи:
От этих лиц не ждите толку,
Коль на уме у них одно:
Упрятать новое на полку
Иль под настольное сукно.
Нет, не в почете там новатор,
Где
