заседает консерватор!
Никто не определяет, что это — сатира или юмор. Это складно написано. Это стихи, родившиеся из прозы. А проза вот какая: слесарь принес в БРИЗ рационализаторское предложение. Бюрократы положили его под сукно. Это сказано в эпиграфе. Среди читателей имеются знакомые слесаря и знакомые бюрократов. Они говорят:
— Правильно! Теперь ужо им будет!
Никто не замечает, что прозаические эпиграфы, написанные густым обличающим языком, сами по себе представляют акты обвинительного заключения. По такому эпиграфу можно судить. И не только можно, но и просто необходимо. И будут судить. И уже судят. Но стих торжественнее прозы. Он звучит как само олицетворение гласности. На него смотрят, как на старого приятеля, вдруг ставшего артистом. Вроде говорит он то же самое, что и все говорят, но уже как-то значительнее. Вроде все еще свой парень, но все-таки отделен от тебя рампой.
Ямбы машут своими чистыми крыльями. Ямбы весело советуют жителям заранее, смолоду ходить в собес к тамошним волокитчикам, не дожидаясь пенсионного возраста:
И вот пока там суд да дело:
«Учтут», «проверят», «разрешат»,—
Ваш малый возраст, скажем смело,
Перешагнет за шестьдесят!
И уже идут, кому нужно, в собес и спрашивают серого чиновника:
— Читали, как вас пропесочили?
И чиновник по-мышиному шуршит бумагой, брезгливо отмалчиваясь. А его допрашивают уже смелее и, если надо, стучат кулаком по ветхому столу…
Стих придает смелости. Он напоминает о правах. Он — честный парень. Он — как говорится, свой в доску, а если и отделен от тебя рампой — так тоже не зря: он уже не твой личный приятель, а друг всех. Его работа — это работа для всех…
Тонкости характера
В кабинете Сергеева сидел коренастый парень и выжидательно смотрел в лицо хозяина. Оба молчали. Сергеев небрежно перебирал бумаги, делая вид, что вовсе не интересуется парнем. Парень тяжело вздохнул и первым нарушил тишину:
— Так как же? Дашь работу?..
— Значит, конец? — сощурился секретарь. Парень снова тяжело вздохнул и решительно кивнул головой:
— Хана. Невыгодно. Кому я должен — я все прощаю. Невозможно заниматься.
Сергеев рассмеялся. Оживился и парень:
— Ходу нет, товарищ секретарь. Вчера я все понял. В «Гастрономе». Шикарная женщина молодых лет, и у нее открытая сумочка. Ты понимаешь, какая обида? Они мне зажали мою трудовую руку прямо в ее сумочке. Они подстроили мне этот спектакль! Я все понял, когда Колька Махотин дал мне интеллигентно понять… Я же не знаю всех шикарных женщин! Может, они уже все подстроенные. Я смеялся над твоими рейдами. Теперь я не смеюсь. Я хочу работать. У меня слабые нервы.
Парень кривлялся, старался выглядеть бравым и говорить на фартовом языке. Но Сергееву было ясно, что он пришел серьезно и честно просить работы.
— Я найду тебе работу, — сказал Сергеев, — мы дадим тебе жилье, и никто не узнает, что ты был мазуриком. Я ничего не спрашиваю и не требую, чтобы ты выдал своих приятелей. Придешь послезавтра. Решим.
— Я никого не продам, — сухо сказал парень, — у каждого есть своя голова, и каждому лучше знать, надоела она ему или нет. Но я тебе даю честное слово, товарищ секретарь, что, как только я почувствую себя человеком, я подарю вам трех замечательных юношей. Вы думаете, что они герои труда, а я один знаю, какие они гады. До свиданья…
И он нерешительной походкой направился к двери.
Сергеев записал в блокнот: «Работу М. Был слесарем» — и подумал о «трех замечательных юношах».
Черт возьми! Как было бы хорошо, если бы жизнь развивалась по догме! Ни о чем не надо было бы думать. Да…
Если довериться анкетам и характеристикам, отражающим образы молодых людей, ничем еще не проявивших себя на жизненном поприще, можно сделать вывод, что люди эти отличаются друг от друга только полом, годом, месяцем и днем рождения. Жухлые фотокарточки с белыми уголком, наклеенные на личные дела, еще более упрощают представление об оригиналах. Эти снимки насыщены особенным присутственным колером и придают лицам некую серую, всеобщую, землистую масть.
Характеры молодых людей совпадают при наложении всеми точками. В одном и том же месте характеристик стоит «да», в одном и том же месте «нет». Каждый «трудолюбив», «предан Родине», «не порочит облика» и соответствует любому пункту анкетных добродетелей. Такими характерами можно меняться без всякого ущерба.
У Клевцова и Певцова характеры были подобны тютелька в тютельку: мало того, что их фамилии рифмовались, мало того, что они обладали стандартными негнущимися характеристиками. Они учились на одном курсе, жили в одной комнате общежития и всегда бывали вместе. И, наконец, едиными у них оказался не только пол, но также год, месяц и день рождения.
Это роковое подобие погубило их дружбу и выяснило, что, несмотря на адекватные «да» и «нет», у друзей совершенно разные характеры.
По случаю двойного дня рождения была выпита двойная доза водки, и приятели оказались в состоянии, несколько уводящем их от реального восприятия действительности. Но действительность, обеспокоенная шумом, поднятым Клевцовым и Певцовым возле кинотеатра, немедленно явилась в виде сотрудник городского отделения милиции. Реальность восторжествовала, и приятели поняли, что придется отвечать за сваленную афишную тумбу.
Певцов нахмурился, подошел к милиционеру и сказал:
— Пойдемте. Виноват…
С этого момента Певцов уже не мог бы писать в соответствующем месте «не привлекался». Зато Клевцов сохранил свою анкету в незапятнанности. Он удрал, оставив своего приятеля расхлебывать общую кашу. Никто его не признал, никто его не задержал.
Нет, не хватает в анкетах целого ряда вопросов. Например, почему там не спрашивают, как себя ведет анкетируемый, напившись, набуянив и протрезвев? А ведь этот вопрос оказался очень важным. Ведь именно Клевцов и оказался идеальным анкетным юношей. А Певцов не оказался.
Певцов пошел с милиционером в камеру. Он сказал, что их было двое, но не назвал товарища. Утром, получив свои десять суток, он уже мел улицу, вызывая повышенный интерес у бегущих на лекцию сокурсников и одновременно пороча облик студента педагогического института.
А в институте уже разгорались страсти. Директор насупившись сидел над личным делом Певцова, парторг готовил всеобщее собрание, комсорг Лисицына волновалась.
Не надо питать иллюзий. Студенты этого института никогда не отличались ангельскими характерами, как, впрочем, вообще студенты. Но Певцов был первым, кого коснулся свежий закон. Ему принадлежал, так сказать, приоритет попадания под арест на десять суток. И это обстоятельство грозило ему полной чашей, предназначенной для
