Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

и не воспитывал литературную молодежь, не делился воспоминаниями, не торговал своим, с каждым годом все более эксклюзивным (Горький при нем, в его присутствии читал Сталину «Девушку и смерть»!) прошлым. Общественную деятельность, почти обязательную для совписа, он превратил в игру, издевательскую и полезную одновременно. Спрятавшись в позднесталинские годы в «Русском лесу», он сделался первым советским экологом, и мы уже не в состоянии оценить, насколько это было перпендикулярно эпохе, когда кругом подготовка к новой войне, лагерное население переваливает за миллион, в интеллигентской жизни вейсманистов-морганистов сменяют критики-антипатриоты, все должны возвышать свой голос, и бывший певец индустриализации тоже возвышает свой — знаете, мол, товарищи, у нас нещадно вырубают леса. Нет, конечно, вряд ли там был намек на лагерные лесоповалы, но защита леса, язык, понятный и нам сейчас, и любому иностранцу, — этот язык звучал в СССР конца сороковых почти инопланетно. Леонов повторит свой фокус в более спокойные времена, заявив о себе как о защитнике нехранимых архитектурных святынь в конце шестидесятых, — из программной его статьи «Раздумья у старого камня» вырастет ВООПиК, а из него — и «русская партия», к которым он, впрочем, никакого отношения иметь не будет, потому что где Леонов? Пишет.

Официальная биография настаивает, что над «Пирамидой» он работал до самой смерти, уже в больнице вычитывал и правил верстку тех трех номеров куняевского «Нашего современника», в которых роман выходил впервые при его жизни, в последние ее недели. К таким историям стоит относиться скептически — наверняка что-то правил, но очевидно, что роман в основном был готов уже давно, когда еще при Брежневе в «Правде» печатали «Последнюю прогулку» — ангел увел героиню в постъядерное будущее, где одичавшее человечество сбивается в племена, и вождь одного из них носит на груди старинную табличку «Не курить» как артефакт недостижимо высокой мертвой цивилизации. В 1994 году такая книга не была нужна примерно никому, и велик соблазн подвигать «Пирамиду» по временной шкале — а если бы успел в 1984-м? А если бы в шестидесятые, рядом с «Мастером и Маргаритой»? А если бы вообще решил не издавать и, девяностопятилетний, сжег бы рукопись, скажем, в присутствии съемочной группы того же «Времечка» и вошел бы в историю девяностых как новый Гоголь, наследником которого, между прочим, он вполне всерьез себя и считал.

Выпустить роман для никого — жест, сопоставимый с сожжением рукописи. Аудитория «Нашего современника» хотела про масонов, а ей подсунули ангела в сталинской Москве, какой-то цирк, какие-то священники, какие-то профессора-сатанисты — такую литературу начинал уже печатать «Вагриус», редакторы которого, впрочем, отказали бы Леонову, только услышав его имя. Те три книжки «Нашего современника» до сих пор лежат нечитанными на дачах давно умерших военных пенсионеров, и недотепистый внук, сжигая мусор перед продажей дачи и отъездом на Бали, бросит в костер последнего Леонова, скользнув глазом по незнакомому имени на обложке.

Но вдруг он услышит, этот продавец дачи, вдруг откроет, вдруг зачитается и, стоя над погасшим костром, прямо оттуда позвонит знакомому ютуберу или, скажем, тиктокеру — старик, прочитай обязательно.

Андрей Сахаров

Владимир Путин, как мы знаем, большое внимание уделяет науке — и фундаментальной, и прикладной. Новые ракеты, продление жизни, отравляющие вещества, взлом компьютерных систем, да даже и вакцины, в конце концов — и можно догадаться, что за последние двадцать или меньше лет где-то в тени путинского силового сословия сформировалась менее массовая, но не менее влиятельная, чем сами силовики, прослойка засекреченных ученых. Лучшие выпускники мехматов и физтехов оседают где-нибудь около фонда «Иннопрактика» и, обвешанные подписками о неразглашении, занимаются кто нанотехнологиями, кто стволовыми клетками — изобретают что велено, работают на совесть, и своими заслуженными, но не присужденными Нобелевскими премиями спокойно пренебрегают, понимая, что дороже любой премии — это когда всесильные генералы смотрят на тебя тридцатилетнего снизу вверх, а ты, поправляя очки, говоришь им, что не обещаешь сдать новую модель «Лошарика» ко Дню Победы, и генералы потеют и краснеют, заискивают, просят поторопиться, потому что Владимир Владимирович просил — а ты смеешься, потому что Владимир Владимирович сам тебе звонил сегодня ночью, и вы с ним договорились, что ко Дню Победы спешить не надо — можно поставить сроком День ВМФ, это конец июля, успеете.

И той же ночью — секретный бар на вершине какого-нибудь небоскреба «Москва-сити», и компания секретных ученых, чокаясь стаканами с секретными коктейлями, обмывает очередной секретный орден, ну и болтают за столом, конечно, безо всяких двойных сплошных. «Дед-то совсем головой поехал, кто укусит Россию, тому зубы выбьем», — и хохочет секретный стол. «Банкетного списали, а про зубы — это Удмурт», — добавляет секретный орденоносец, и стол снова взрывается хохотом. Дальше свежие сплетни про дочек, анекдоты про акробатический рок-н-ролл, — за стойкой вздыхает полковник Чепига. Он приставлен подслушивать, он знает, что любого депутата за такие шутки отправили бы в тюрьму или в могилу — но этим можно все, без них «Лошарика» не будет.

А они и сами понимают, что им можно все, и когда разговор уже трезвый и серьезный, найдется один секретный очкарик, который скажет, что, конечно, времена тревожные, слева американцы, справа китайцы, и не факт, что у России есть будущее — а тут еще этот со своей Великой Победой, из ума уже выжил, заговаривается, так ведь и страну недолго упустить, ну и вообще ведь несправедливо — на нас тут все держится, а вокруг снуют эти эфэсбешники, грушники, клерки из АП, зачем они вообще нужны. Переустроить Россию ведь не так и сложно — и дальше уже оживленный шепот. Потом расходятся, и семеро забудут и промолчат, а восьмой не сможет уснуть, и назавтра в фейсбуке напишет большой пост — что Путин себя исчерпал, что и с Западом надо мириться, и в России гайки ослабить, и вообще меньше идеологии, больше технократии.

Будет много понятно чьих лайков, и западная пресса процитирует, и ФСБ занервничает, но впереди еще много одинаковых лет — ученого уволят из «Иннопрактики», но в тюрьму не посадят и уехать не дадут. Он будет записывать какие-то видео в поддержку «Умного голосования», давать интервью, однажды умрет (уж не от «новичка» ли?), но потом наступит прекрасная Россия будущего, ему поставят памятник, назовут проспект, и новый диктатор, вспоминая покойного, вздохнет — «Учитель».

Такой, понятно, очень хулиганский пересказ биографии Сахарова в наших реалиях, но последнее, между прочим, дословная цитата из Ельцина, на чью «ту самую» предвыборную кампанию пришлось 75-летие Сахарова, и Ельцин со своим Коржаковым натурально нашел время между концертами «Голосуй или проиграешь», заехал на Востряковское и, склонившись над могилой, назвал Сахарова учителем. Позади уже и первая война в Чечне, и октябрь 1993-го, и гайдаровские реформы, впереди — выборы. И, значит, он говорит — «Учитель». Интересный комплимент вообще-то.

Сахаров, впрочем, тоже по его поводу за словом в карман не лез. Когда они, будущие межрегионалы, независимые депутаты первого советского честно избранного парламента, потенциальные наши Гавелы и Валенсы, поехали в Госстрой к опальному Ельцину, Сахаров чуть ли не в лицо ему — но только потому, что знал: Ельцин не поймет, — рассмеялся: «Табула раса». То есть пришли вольнодумные академики и доктора на смотрины к интересному им номенклатурщику, увидели — дурак, деревяшка, ничтожество, ну и радуются — мол, он-то нам и нужен. Советские Гавелы понимали, что с народом общего языка они не найдут никогда, и значит, народу нужен народный герой, говорящий на народном языке —